Наши партнеры
Elitposhiv.com.ua - Не знаешь где можно купить поварскую одежду? Обращайся в Элит Пошив!

Яр (часть 3)

Часть: 1 2 3
Примечания

Повесть

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тяжба с помещиком затянулась, и на суде крестьянам отказали.

- Подкупил, - говорили они, сидя по завалинкам, - как есть подкупил. Мыслимо ли - за правду в глаза наплевали! Как бог свят, подкупил.

Ходили, оторвав от помела палку, огулом мерить. Шумели, спорили и глубокую-глубокую затаили обиду.

На беду появился падеж на скотину.

- Сибирка, - говорили бабы. - Все коровы передохнут.

Стадо пригнали с луга домой; от ящура снадобьем аптешника коровам мазали языки и горла.

Молчаливая боль застудила звенящим льдом на сердцах всех крестьян раны.

Пошли к попу, просили с молебном кругом села пройти. Поп, не дай, четвертную ломит.

- Ты, батюшка, крест с нас сымаешь! - кричали мужики. - Мы будем жаловаться ирхирею.

- Хоть к митрополиту ступайте, - ругался поп. - Задаром я вам слоняться не буду.

Шли с открытыми головами к церковному старосте и просили от церкви ключи. Сами порешили с пеньем и хоругвями обойти село.

Староста вышел на крыльцо и, позвякивая ключами, заорал на все горло:

- Я вам дам такие ключи, сволочи!.. Думаете - вас много, так с вами и сладу нет... Нет, голубчики, мы вас в дугу согнем!

- Ладно, ребята, - с кроткой покорностью сказал дед Иен, - мы и без них обойдемся.

Жила на краю села стогодовалая Параня, ходила, опираясь на костыль, и волочила расшибленную параличом ногу, и видела, знала она порядки дедов своих, знала - обидели кровно крестьян, но молчала и сказать не могла, немая была старуха. Знала она, где находилась копия с бумаг.

Лежала тайна в груди ее, колотила стенки дряблого закоченелого тела, но, не находя себе выхода, замирала.

Проиграли мужики на суде Пасик, забилась старуха головой о стенку и с пеной у рта отдала богу душу.

Разговорившись после похорон Парани о старине, некоторые вспомнили, что при падеже на скотину нужно опахивать село.

Вечером на сходе об опахиванье сказали во всеуслышанье и не велели выходить на улицу и заглядывать в окна.

При опахиванье, по сказам стариков, первый встречный и глянувший - колдун, который и наслал болезнь на скотину.

Участники обхода бросались на встречного и зарубали топорами насмерть.

В полночь старостина жена позвала дочь и собрала одиннадцать девок.

Девки вытащили у кого-то с погребка соху, и дочь старосты запрягла с хомутом свою мать в соху.

С пением и заговорами все разделись наголо, и только жена старосты была укутана и увязана мешками.

Глаза ее были закрыты, и, очерчивая на перекрестке круг, каждый раз ее спрашивали:

- Видишь?

- Нет, - глухо отвечала она.

После обхода с сохой на селе болезнь приутихла, и все понемногу угомонились.

Но однажды утром в село прибежал с проломленной головой какой-то мужик и рассказал, что его избил помещик.

- Только хотел орешину сорвать, - говорил он, - как подокрался и цапнул железной тростью.

Мужики, сбежавшись, заволновались.

- Кровь, подлец, нашу пьет! - кричали они, выдергивая колья.

На кулижку выбежал дед Иен и стал звать мужиков на расправу.

- Житья нет! - кричал он. - Так теперь и терпеть все!..

Собравшись ватагой с кольями, побежали на Пасик. Брань и ругань царапали притихший овраг Пасика.

Помещик злобно схватил пистолет и побежал навстречу мужикам.

- Моя собственность! - грозил он кулаком. - Права не имеете входить; и судом признано - моя!..

- Бей его! - крикнул дед Иен. - Ишь, мошенник, как клоп нажрался нашего сока! Пали, ребята его!

Он поднял булыжник и, размахнувшись, бросил в висок ему.

Взмахнул руками и как подкошенный упал в овраг.

- Бегим, бегим! - шумели мужики. - Кабы не увидали!

По лесу зашлепал бег, и косматые ели замахали верхушками.

На дне оврага, в осыпанной глине, лежал с мертвенными совиными глазами их ястреб. Руки крыльями раскинулись по траве, а голова была облеплена кровавой грязью.

Филипп взял посох и пошел на Чухлинку погуторить со старостой. Он выкатился на бугор и стал спускаться к леску.

Вдруг до него допрянул рассыпающийся топот и сдавленные голоса.

"Лес воруют", - подумал он и побежал что силы вдогон.

Топот смолк, и голоса проглотил шелест отточенных хвой.

Он побежал дальше и удивился, что ни порубки, ни людей не видно.

- Зря испугались, - пробасил неожиданно кто-то за его спиной. - Выходи, ребята, свой человек.

Из кустов вышли с кольями мужики, и сзади, с разорванным рукавом рубахи, плелся дед Иен.

- Молчи, не гуторь! - подошли все, окружив его. - Помещика укокошили. В овраге лежит.

Филипп пожал плечами, и по спине его закололи булавки.

- Как же теперь? - глухо открыл он губы и затеребил пальцами бороду.

- Так теперь, - отозвался худощавый старик, похожий на Ивана Богослова. - Не гуторить, и все... Станут приставать - видом не видели.

- Следы тогда надо скрыть, - заговорил Филипп. - Вместе итить не гоже. Кто-нибудь идите по мельниковой дороге, с Афонина перекрестка, а кто - стежками, и своим показываться нельзя. Выдадут жены работников.

- Знамо, лучше разбресться, - зашушукали голоса. - Теперь небось спохватились.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

К помещику по Чухлинке прокатил на тройке пристав, после тяжбы с крестьянами он как-то скоро завязал дружбу с полицией и приглашал то исправника, то пристава в гости.

Конюх стоял у ограды и, приподняв голову, видел, как к имению, клубя пыль, скакали лошади.

Он поспешно скинул запорку, отворил ворота, снял, заранее приготовившись , шапку и стал ждать.

Когда пристав подъехал, он поклонился ему до земли, но так, как бы не замечая, отвернулся в сторону.

- Где барин? - спросил он выбежавшую кухарку, расстилавшую ему ковер.

- В Пасике, ваше благородие, - ответила она. - Послать или сами пойдете?

- Сам схожу.

- Борис Петрович! - крикнул он, выпятив живот и погромыхивая саблей.

По оврагу прокатилось эхо, но ответа не последовало.

В глаза ему бросилась ветка желтых крупных орехов, он протянул руку и, очистив от листьев, громко прищелкивая языком, клал на зуб.

- Борис Петрович! - крикнул он опять и стал спускаться в овраг.

Глаза его застыли, а поседелые волосы поднялись ершом.

В овраге на осыпанной глине лежал Борис Петрович.

Он кубарем скатился вниз и стал осматривать, поворачивая труп.

Рядом валялся со взведенным курком пистолет.

- Горячий еще! - крикнул он вслух. - Мужики проклятые, не кто иной, как мужичье!

- Проехали, - свистнул чуть слышно Филипп, толкая соседа. - Трое, кажись, проскакали. Впереди всех без картуза пристав. Теперь, ребята, беги кто куды знает, поодиночке. Не то схватят, помилуй бог.

Выскочив на дорогу, шмыгая по кустам, стали добираться до села.

Филипп проводил их глазами и пошел обратно к дому.

У окна на скамейке рядом с Лимпиадой он увидел Карева и, поманув пальцем, подошел к нему.

- Беда, Костя! - сказал он. - Могила живая.

- Что такое?

- Помещика убили.

Карев затрясся, и на лбу его крупными каплями выступил пот.

- Пристав поехал.

- Пристав, - протянул Карев и бросился бежать на Чухлинку.

Лимпиада почуяла, как упало ее сердце; она соскочила со скамьи и бросилась за ним вдогон.

- Куда, куда ты? - замахал переломленным посохом Филипп и, приставив к глазам от солнечного блеска руку, стал всматриваться на догонявшую Карева Лимпиаду.

- Вот сумасшедшие-то! - ворчал он, сердито громыхая щеколдой. - Видно, нарваться хотят.

Пристав, запалив лошадь, прискакал с работниками прямо под окно старосты.

- Живо сход, живо! - закричал он. - Ах вы, оглоеды, проклятые убийцы, разбойники!

Десятские бегом пустились стучать под окна.

- А... пришли! - кричал он на собравшуюся сходку. - Пришли, живодеры ползучие!.. Живо сознавайтесь, кто убил барина? В Сибирь вас всех сгоню, в остроге сгною, сукиных детей! Сознавайтесь!

Мужики растерянно моргали глазами и не знали, что сказать.

- А... не сознаетесь, нехристи! - скрипел он зубами. - Пасик у вас отняли... Пиши протокол на всех! - крикнул он уряднику. - Завтра же пришлю казаков... Я вам покажу! - тряс он кулаком в воздухе.

Из кучки вылез дед Иен и, вынув табакерку, сунул щепоть в ноздрю.

- Понюхай, моя родная, - произнес он вслух. - Может, боле не придется.

- Ты чего так шумишь-то? - подошел он, пристально глядя на пристава. - У тебя еще матерно молоко на губах не обсохло ругаться по матушке-то. Ты чередом говори с неповинными людьми, а не собачься. Ишь ты тоже, какой липоед!

- Тебе что надо? - гаркнул на него урядник.

- Ничего мне не надо, - усмехнулся дед. - Я говорю, что я убил его и никого со мной не было.

ГЛАВА ВТОРАЯ

- Не тоскуй, касаточка, - говорил Епишка Анне. - Все перемелется в муку. Пускай гуторят люди, а ты поменьше слухай да почаще с собой говори. Ты ведь знаешь, что мы на свете одни-одинешеньки. Не к кому нам сходить, некому пожалиться.

- Ох, Епишка, хорошо только речи сыпать. Ты один, зато водку пьешь. Водка-то, она все заглушает.

- Пей и ты.

- Пью, Епишка, дурман курю... Довела меня жизнь, помыкала.

В зыбке ворочался, мусоля красные кулачонки, первенец.

- Ишь какой! - провел корюзлым пальцем по губам его Епишка. - Глаза так по-Степкиному и мечут.

Анна вынула его на руки и стала перевивать.

- Что пучишь губки-то? - махал головой Епишка. - Есть хочешь, сосунчик? Сейчас тебе соску нажую.

Взял со стола черствый крендель и стал разжевывать; зубы его скрипели; выплюнул в тряпочку, завязал узелок и поднес к тоненьким зацветающим губам.

- У-ю-ю, пестун какой вострый! Гляди, как схватил! Да ты не соси, дурень, палец-то дяди, он ведь грязный. В канаве дядя ночевал.

Анна кротко улыбалась и жала в ладонь высунувшиеся ножки.

- Ничего, подлец, не понимаешь, - возился на коленях Епишка, - хоть и смотришь на меня... Ты ведь еще чередом не знаешь, хочется тебе есть али нет. А уж я-то знаю... Горе у матери молоко твое пролило... Ох, ты, сосунчик мой. Так, так, раба божия Аннушка, - встал он. - Все мы люди, все человеки, а сердце-то у кого свиное, а у кого собачье. Нету в нас, как говорится, ни добра, ни совести; правда-то, сказано, в землю зарыта... У него, у младенца-то, сердца совсем нету... Вот когда вырастет большой, бог ему и даст по заслугам... Ведь я говорю не с проста ума. Жисть меня научила, а судьбина моя подсказала.

Анна грустно смотрела на Епишку и смахивала выкатившиеся слезы.

- Он-то ведь, бедный, несмысленный... Ничего не знает, ни в чем не виноват. Аннушка бедна, Аннушка горька, - приговаривал Епишка, - сидеть тебе над царем над мертвым тридцать три года... Нескоро твой ворон воды принесет... Помнишь?

Старая, плечи вогнуты, костылем упирается, все вдаль глядит. Коротайка шубейная да платок от савана завязаны. В Киев идет мощам поклониться.

В красной косыночке просфора иерусалимская... У гроба господня склонялась.

Солнце печет, пыль щекочет, а она, знай, идет и ни на минуту не задумается, не пожалеет. У куста села, сумочку развязывает... сухарики гложет с огурчиком.

- Зубов нет, - шамкает побирушке, - деснами кусаю, кровью жую...

- Телом своим причащаешься, - говорит побирушка. - Так ин лучше богу заслужишь...

Ходят морщины желтые, в ушах хруптит, заглушает.

- Берегешь копеечку-то? - спрашивает искоса побирушка.

- Берегу - всю жисть пряла, теперь по угодникам разношу. Трудовая-то жертва дорога.

По верхушкам сосен ветерок шуршит.

- Соснуть бы не мешало, - крестится побирушка.

Приминая траву, каратайку под голову положила. Мягка она, постель травяная, кости обсосанные всякому покою рады. О Киеве думает, ризы божеские бластятся.

"Ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных..." - голос дьякона соборного в ушах звенит...

"О-ох, грешная я", - думает.

- Фюи, фюи, - гарчет плаксиво иволга. Тени облачные веки связывают.

По меже храп свистит, побирушка на сучье привалилась.

Тихо кусты качаются... Тень господня над бором ползает.

- Господи, - шепчут выцветшие губы, - помилуй меня грешную.

"Ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных", - гудит в ушах.

- Тетенька, - будит прикурнувшую побирушку, - встань, тетенька.

- А-ат? - поднимается нищенка.

- Бездомная ты, бездомная, возьми вот сумочку-то. Деньги тут. Ни сумы, ни сапог, в писании сказано... - плачет. Успокоилось сердце. Комочком легла. Глаза поволоклись морокой.

- Фюи, фюи, - гарчет плаксиво иволга.

- Идем, - подвязывает лапти побирушка, - провожу... До Маркова доберемся, а там заночуешь.

В осиннике шаги аукают.

- Это, я думаю, ты не от сердца дала мне... Лишние они у тебя.

Глядит вдаль, а в глазах замерла безответность.

- Что молчишь-то? - дергает ее за руку.

- Ни сумы, ни сапог, тетенька, камни с души своей скинаю.

- То-то... камни... знаем мы вас, прихожалок. Нахапите с чужой крови-то, а потом раздаете. Ишь и глаза, как озеро, пышут... Знаем мы вас. Знаем!

- Лазарь, ты мой Лазарь, - срывается кроткий шепот. - Ничего у бога нет непутевого, - ударяет клюкой по траве. - Все для человека припас он... От всего оградил. Человек только жадничает.

- Вишь, мушки мокреть всю спили с травы. Прошли бы, оброснились. Чай, с снохами-то неладно жила? - пытливо глядит ей в глаза побирушка.

- Нет, родная, никого не обижала.

- Врешь поди.

- Я к мощам иду, - тихо шепчет. - Что мне душу грязнить свою, непутевое говоришь. Не гневи бога, не введи во искушение, - поют на клиросе.

- То-то, вот вы такие и искушаете, - сердито машет палкой. - Святоши, а деньги кроете.

- О-ох... Устала... - опускается на траву. - Прогневаю бога ропотом. Прости ты меня окаянную.

Побирушка, зажав палку, прыгнула, как кошка.

- У-у-у... - защелкала зубами.

Зычный хряст заглушил шелест трав. Кусты задрожали.

- Отдай деньги, проклятущая...

- Фюи, фюи, - гарчет иволга.

Глаза подернулись дымкой. К горлу подползло сдавленное дыханье, под стиснутыми руками как будто скреблась мышь.

Старый Анисим прилежным покаяньем расположил к себе игумена монастырского.

- Как ты, добрый человек, надоумил мир-то покинуть? Ведь старая кровь-то на подъем, ох, как слаба.

- Так, святой отец, - говорил Анисим. - Остался один, что ж, думаю зря лежать на печи, лучше грехи замаливать. Сын, вишь, у меня утонул. Старуха не стерпела, странствовать ушла. Дома молодайка есть, пусть как хочет живет. Сказывают, будто она несчастная была, и сын-то, может, погинул с неудачи... А мне дела до этого нет, такая она все-таки добрая, слова грубого не сказала, не обидчица была.

Похоронил Степан мать, сходил к Анисиму, получил с него деньги и дома остался жить. Оставила мать припадочного братишку, зорко заставила следить.

- Нет тебе счастья и талана, - сказала она, - ползай, как червь, по земле, если бросишь его.

Побоялся Степан остаться с Анной, а жениться на ней, гадал, - будут люди пенять.

"Что, мол, девок тебе, что ль, не хватает, бабу-то берешь".

Поехал он как-то в Коростово к тетке на праздник да остался заночевать. На улице девчата под окнами слонялись, парни в ливенку канавушки пиликали.

- Поди, - сказала ему тетка, - тебя девки-то зманывают.

Степан надел поддевку, заломил набекрень шапку, пошел к девкам.

Девки с визгом рассыпались и скрылись.

- Кто? - окликнули его парни.

- Свой.

- Нет, не свой, - заговорил кто-то. - По ухватке видно - не свой... У нас, брат, так девок не щупают. Больно хлесток...

- Невесту, что ль, выглядываешь? - спросил гармонист.

- Невесту, - тихо ответил Степан.

- Так ты, брат, видно, сам знаешь... у нас положение водится... четверть водки поставь.

- Ладно, - сказал Степан, - поставлю, только не четверть, а три бутылки... Денег не хватает...

- Не хватает, не надо, - кивнул гармонист. - Мы не такие уж глоты. - Завозился на каблуках.

Степан отдал деньги ребятам и пошел к девкам.

Девки сидели на оглоблях пожарной бочки и, опершись на багор, играли песни.

Степан приглядывался, какая покрасивее, и, сильно затягивая папиросу, светил.

В середках одна все закрывалась рукавом, и он смекнул, что он ей нравится.

Зашел сзади и, потягивая к себе на колени, свалил.

Девка смеялась и, обхватив его за грудь, старалась повалить.

Закружив, начал целовать ее в щеки и отвел в сторону.

- Пусти ты, - отпихивалась она. - У, какой безотвязный... пусти!..

- Не пущу, - прижимался к ней Степан. - Хоть кричи, не пущу.

Прижал ее к плетню и силился расстегнуть коротайку.

- Ты, тетенька, меньше ста рублей не бери, - говорил он утром о приданом. - Ведь я не бобыль: две лошади, три коровы да овец сколько...

- Да чья она? - спрашивала тетка. - Куда идти-то мне?

- Черноглазая такая. Кудри на лоб выбиваются.

- А, ну теперь знаю. Ишь какую метишь, - она ведь писарева...

- Отдадут - сама говорила.

- то-то...

Она надела новую шубейку, покрыла белую тужильную по покойному мужу косынку и пошла свахой.

- Ты что, Марьяна? - спросила писариха и поманула ее ладонью.

- Посвататься, касатка, пришла, за племянника. Может, знавала Степку-то, без порток все у волости бегал махоньким...

- А, - протянула писариха. - Что ж, разве он не женат еще?

- Нет.

- Мы хотели ведь погодить, с приданым никак не собрались.

- Да мы и немного берем-то.

- Сколько?

- Да как тебе сказать, не меней сотни.

- Ладно, - кинула в заслон мочалку, - сговорено.

- А он-то, - указала она на спящего на лавке писаря, - как же?..

Писариха подняла ногу и плюнула на каблук.

- В пятках он у меня, я с ним и разговаривать не стану.

Марьяна поклонилась и, подвязавшись, пошла обратно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Откулева-то выползло на востоке черное пятнышко и, закружилось, начало свертываться в большой моток.

По яру дохнувший ветерок трепыхнул листочки кленов, и вдогон зашептал вихорь.

Шнырявшая в сединах осины синица соскользнула с ветки и, расплескав крылышки, упала в синь.

Карев сидел у плеса и слушал, как шумели вербы.

Волосы трепались, и в них впутывалась мягкая сыпучая мшанина.

Он чувствовал на щеках своих брызги с плеса, и водяное кружево кидало в него оборванные клочья.

Сердце его кружилось с вихрем, думал, как легко бы и привольно слиться с грозою и унестись далеко-далеко, так далеко, чтобы потерять себя.

Яр зашумел, закачался, и застонала земля.

Протягивая к ветру руки навстречу, побежал, как ворон, к сторожке.

"Не шуми, мати зеленая дубравушка, дай подумать, погадать". Упал на траву. "Что ты не видел там, у околицы, чего ждешь? - шептал ему какой-то тайный голос. - В ожиданьях только погибель. Или силы у тебя не хватает подняться и унестись отсюда, как вихорь?"

"Нет, все не то, - подумал он. - Это на бред похоже. Надо связать себя, заставить или сильней натянуть нить с початка кудели, или уж оборвать".

Яр шумел...

Черная навись брызнула дождем, и капли застучали, как дробь, по широким листьям лопушника.

Карев встал и, открыв рот, стал ловить дождь губами.

С бородки его, как веретено, сучилась холодноватая струйка, шел босиком по грязи, махал сапогами и осыпал с зеленых пахучих кустов бисер.

В прорванных тучах качалось солнце, и по дороге голубели лужи.

С околицы выбежала Лимпиада и зазвенела серебряным смехом.

Она была мокрая, и с косы ее капала роса.

- Дождь фартуком собирала, - сказала она и, приподнявшись на цыпочки, подставила ему алые губы.

Карев повесил перед солнцем на колья сапоги и стал отряхивать с мокрых штанов грязь.

- Иди, замою... Филиппа нет, - обняла его за плечи. - Тес пилит.

Обмыл ноги и, сжав горсть, плеснул на нее. По щекам ее с черными мушками грязи покатилась вода, она подбежала к луже, хотела брызнуть ногой, но поскользнувшись, упала.

Поднял и со смехом понес на крыльцо.

Лимпиада стирала рукавом рубахи грязь и, закрасневшись, качала ногами.

- Костя, - притиснула она его голову, - милый, не уходи. Как хорошо-то!

Навстречу, повиливая хвостом, выбежал с веселым лаем Чукан и, оскалив зубы, ловил мотавшийся на ноге Лимпиады башмак.

К вечеру в сторожку вернулся Филипп и стал рассказывать, как били деда Иена в холодной.

- В остроге сидит, сердешный, - говорил он. - Скоро, наверно, погонят.

- Жалко, - вздыхала Лимпиада, - хороший мужик был.

Прояснившееся небо опять заволоклось тучами, и сверкавшая молния клевала космы сосен.

Филипп чиркнул спичку и, подлезая под божницу, засветил лампадку.

В дверь кто-то заскребся; Лимпиада отворила и увидела кошку.

- Милая, - нежно протянула руки, - где ты пропадала? Я давно уж не сержусь на тебя.

Посадила на колени, стала гладить.

Облезлые волосы спадали на сарафан и белели, как нитки.

Кошка пучила глаза и, мурлыча, сама гладилась об ее руки.

- Ты убил... - покосился с пеной у рта пристав, - ты убил?..

- Я, - отозвался дед Иен. - Говорю, что я.

- Связать его! - крикнул он мужикам. - Да с понятыми в холодную отправить.

Дед Иен сам протянул руки и заложил их назад.

- Вяжи покрепче, Петро, - сказал он мужику, - а то левая рука выскочит.

- Ладно, - мотнул головой Петро, - ты больно-то не горячись, мы ведь для близиру.

Спотыкаясь, пошел вперед, и на губах его застыла светлая улыбка.

Пристав толкнул его на крыльцо холодной и ударил по голове тростью.

По щеке зазмеилась полоска крови.

- Эй, - крикнул грозно Петро, - ты что делаешь! - и, схватив замахнувшуюся трость, сломал о худощавое колено пополам.

- Ты не хрындучи! - затопал пристав. - Я тебя, сукин сын, в остроге сгною!

- Видал?.. - показал ему кулак Петро. - Мы такую шваль видывали.

- Молчать! - крикнул, покраснев, как вареный рак, и ударил его по щеке.

Петро размахнулся, и кулак его попал прямо в глаз приставу.

Покачнулся и упал с крыльца в грязь. Над бровью вскочила набухшая шишка, и запылавший глаз сверкнул, как кровяное пятно.

- Ой, караул! - закричал он и, поднявшись на корточки, побежал к Пасику.

- Ну, дед, сиди, - сказал Петро, - а я теперь скроюсь, а то, пожалуй, найдут, по обличию узнают.

- Прощай, Петро, - обернулся дед, подавая развязать руки. - Мне теперь, видно, капут - дух вон и лапти кверху.

- Прощай, дед. Спасибо тебе за все доброе, век не забуду, как ты выручил меня в Питере.

- Помнишь?

- Не забуду.

Обнявшись, с кроткой печалью сняли шапки и расстались.

- Жалко, - ворчал Петро, - таких и людей немного остается.

Дед Иен велел сторожу открыть дверцу холодной и, присев на скамейку, стал переворачивать онучи.

- Бабка-то теперича у кого твоя останется? - болезно гуторил сторож.

- Э, родной, об этом тужить неча, общество знает свое дело. Не помрет с голоду.

- Так-то так, а как постареет, кто ходить за ней станет?

- Найдутся добрые люди, касатик. Не все ведь такие хамлеты.

Говор смолк. Слышно было, как скреблась за переборкой мышь. В запаутинившееся окно билась бабочка.

Наутро к селу с гудом рожков подъехали стражники. В руках их были плети и свистки.

Впереди ехал исправник и забинтованный пристав. Подъехали к окну старосты, собрали народ и стали читать протокол.

- "Мы обязываем крестьян села Чухлинки выдать нам провожатого при аресте крестьянина Иена Иеновича Кавелина, - громко и раздельно произнес исправник. - В противном случае общество понесет наказание за укрывательство".

- На вас креста нет, - зашумели мужики. - Неужели мы будем смотреть, кого кто-либо из вас посылает с каким поручением. Гляди на нас, - обернулись все лицами к приставу, - узнавай, кого посылал вчера.

- Мошенники! - кричал пристав. - Мы вас на поселение сошлем!

- Куда хошь ссылай, нам все одно. Кому Сибирь, а нам мать родная.

Деда иена привели на допрос под конвоем.

- Так ты заявляешь, Кавелин, что совершил убийство без посторонних?

- Да.

- В какую пору дня вы его убили?

- В полдень.

- Имеешь ли оправдания, при каких обстоятельствах совершилось убийство?

- Все имеем, - закричали мужики.

- Молчать! - застучал кулаком исправник.

- Вам известно, - сказал дед Иен, - болей я говорить не стану.

- Тридцать горячих ему! - закричал пристав и, вынув зеркало, поглядел на распухшую, с кровоподтеками губу.

Два стражника повалили его на землю и, расстегнув портки, навалились на ноги и плечи.

Взмахнула плеть, и по старому желтому телу вырезалась кровяная полоса.

- Кровопийцы! - кричали мужики, налезая на стражников и выламывая колья.

- Прошу не буянить, - обратился исправник. - Староста, вы должны подчинить их порядку. Остановите.

- Братцы, - крикнул староста, - все равно ничего не поделаешь! Угомонитесь на минутку.

- Ишь какой братец заявился, - крикнул кто-то. - Сказали ему, а он и рад стараться.

Деда Иена подняли и развязали руки. Дрожа и путаясь руками, он стал застегивать портки.

- Прощайте, братцы, - кричал он, снимая шапку, - больше не свидимся.

- Прощай, - как стон, протянули мужики и с поникшими головами смотрели, как два стражника, посадив его на телегу, повезли в город.

Карев, прощаясь, сунул в руку деда пачку денег.

- Возьми обратно, - крикнул стражник. - Не полагается. Опосля суда...

Лимпиада стояла на колымаге и, закрывшись руками, вздрагивала от рыданий.

- Поедем, - сказал он ей, когда стражники скрылись за селом.

- Едем, - сказала она и, дернув вожжи, поворотила лошадь на проулки.

День заутренне гудел, и с бора несся неугомонный шум.

- Ну и изверги! - говорил Карев. - В глазах хватают за горло, кровь сосать.

По дороге летели звенящие паутинки и пряжей обвивали космы верб.

- Н-но, родная, - потрагивал Карев вожжами. - Тут, чай, за спуском недалече. Ну, как ты думаешь? - спросил, обернувшись, заглядывая Лимпиаде в глаза. - Ведь ждать, кроме плохого, ничего не дождешься.

Лимпиада молчала, и ей как-то сделалось холодно от этого вопроса. Она сжалась комочком и привалилась к головням.

- Какое бесцветное небо, - сказала она после долгого молчания. - Опять гроза будет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Карев решил уйти. Загадал выплеснуть всосавшийся в его жилы яровой дурман.

В душе его подымался ветер и кружил, взбудораживая думы.

Жаль ему было мельницы старой.

Но какая-то грусть тянула его хоть поискать, не оставил ли он чего нужного, что могло пригодиться ему в дороге.

"Сходи, взгляни и, не показываясь, уходи обратно. Так надо, так надо".

После этого на другой день Лимпиада заметила на лбу его складку, которой никогда не видела.

- Милый, ты о чем-нибудь думаешь? - спросила она. - Перестань думать. Ты видишь, я тебя люблю, ничего не требую от тебя, останься только здесь, послушай хоть раз меня, ты уйдешь, я сама скажу, когда почую, что тебе уходить надо.

- Любая моя белочка, - говорил, лаская ее, Карев. - Ты словно плотвичка из тесного озера синего, которая видит с мелью ручей на истоке и, боясь погибели, из того не хочет через него выплеснуться в многоводную речку. Послушай ты меня хоть раз, выпутай свои космы из веток сосен, отрежь их, если крепко они запутались. Я ведь и без кудрей твоих красивых буду любить тебя. Оденься ты странницей, возьми из своего закадычного друга яра посох и иди. Ты можешь ведь этот яр унести с собою. Ты не бойся, что что-нибудь забудешь, - сердце ничего не теряет.

- Яр аукает, отвечает эхом, но никогда не принимает, что говорят ему. Он отдает слова обратно, - сказала Лимпиада. - Если бы я была водяницей, я бы заманула тебя в омут и мертвого стала бы ласкать. Но я лесная русалка, полюбила тебя живого, тут и я несчастлива и ты.

- Эй вы, голуби! - крикнул Филипп. - Полно вам ворковать, помогли бы мне побросать на сушило сено, я бы вам спасибо сказал и чаем напоил.

- Дешево же ты, воробей, платишь, - засмеялся Карев и, подпоясав кушак, надел пахнущие кирпичом желтые рукавицы.

Анна спеленала своего первенца свивальником, надела на бессильную головку расшитую калпушку и пошла к бабке на зорю.

Не спал мальчик, по ночам все плакал и таял, как свечка.

Вошла в низенькую, с короткими сенцами хату и, став около порога, помолилась богу.

- Здорово, бабушка.

- Поди здорово, касатка. Чего скажешь?

- Не спит он. Заговорить пришла, просто никак за ним не уходишь.

- Погоди, погоди, родимая, сейчас бросим камешки, жив ли он будет...

Боялась, что последняя радость покинет ее.

Бабка налила в полоник воды и бросила туда из жаровни засопевшие угли.

- С глазу, с глазу дурного, касатка, мучается младенчик. Люди злые осудили.

Достала из сумочки, пришитой к крестовому гайтану, три камешка и, посупив их, кинула в воду.

- Помрет, - сказала. - Не жилец на белом свету.

Анна побледнела и ухватилась за сердце.

- Бабушка, обмани хоть меня, - рыдая, судорожно забилась. - Не отнимай надежду мою.

- Погоди, касатка, сейчас на зорю сходим, может, ему и полегчает.

Вышли на крыльцо. Багрянец пенился в сини и красил кровью облака.

Бабка взяла ребенка и, повернув лицом на закат, стала заговаривать:

- Заря-зоряница, красная девица. Перва заря вечорошная, вторая полуношная, третья утрошная. Вынь, господи, бессонницу у Алексея-младенца. Спаси его, господи, от лихова часу, от дурнова глазу, от ночнова часу. Вынь, господи, его скорби изо всех жил, изо всех член.

"Умрет, умрет, - колола тоска Анну. - Опять одна... опять покинутая..."

- Ты не болезнуй, сердешная, может, с наговору-то и ничего не будет.

Прижала к груди, ножки его в кулачок и грела... в закрытые глаза засматривала.

- Милый, милый, малюсенький.

Шла, как ветер нес. Вдруг Епишка повстречался.

- Где была, куда бог носил? - подошел он, заглядывая на ребенка.

- На заговор ходила.

- Ути, мой месяц серебряный, как свернулся-то... Один носик остался. Ты не плачь, Аннушка, - обратился он к ней, - а то и я плакать буду, ведь он мне что сын родной.

- Ох, Епишка, сердце мое не вынесет, если помрет он. Утоплюсь я тогда в любой канаве.

- Ты, голубушка, не убивайся так, может, господь пожалеет его. Ты себя-то береги, пока жив он.

- Карев ушел, - сказал Филипп. - Он тебе, Липа, не говорил, когда вернется?

- Он, вишь, пристал к варнакам охотиться, - ответила Лимпиада. - Верно, после выручки.

- Экий расслоняй, все время бегает по ветру.

Лимпиада сидела за столом и ткала холсты.

- Я хотел с тобой поговорить, Липа, - начал Филипп. - За Карева, я чую, ты не пойдешь замуж, а оставаться в девках тебе невозможно... Ваньчок вот все просит твоего согласия, а то хоть завтра играй свадьбу...

- Что ты привязался с своим Ваньчком, разве мне еще женихов нету?

- Вот чудная такая! Ведь я знаю, что тебе советую. Ваньчок возьмет тебя, ты опять при мне останешься. Случись что со мной, если ты не выйдешь, тебя погонят ведь отсюда. А с ним... У него деньги...

- На что мне они, его деньги? - бросила Лимпиада. - Ими горло ему надо засыпать.

- Ну, как хочешь, я тебя не насилую...

Филипп стал на лавочку и обмел на потолке копотные паутины. Веник осыпал березовые листья и разносил пряный пах. В окно стучал ветер.

С крыши срывалась солома и, закружившись, ныряла в чащу.

Летели листья, листья, листья и, шурша, о чем-то говорили.

- Пожар, - сказал Филипп, указывая на огненную осину. - Вот что делает холодная пора-то.

"Хорошо, - с сверкающими глазами подумала Лимпиада. - Лучше сгореть с этим бором, чем уйти от него..."

Ветер подсвистывал.

Карев ушел... Он выбрал темные ночи бабьего лета, подлинней расчесал свою бороду и надел ушастую шапку.

Сердце его билось, когда он подходил к своему селу; под окнами сидели девки и играли с ребятами в жгуты.

Боялся, оглядывался и нерешительными шагами стал подходить к дому. Подкрался к вербе и стал всматриваться; горел огонь.

Из окна выглянула соседка.

- Епишка, - окрикнула она его, - поди почитай письмецо.

Пристыл, но, спохватившись, быстро замахал на конец села.

Было тихо, и лишь изредка лаяли собаки. С реки подымался туман и застилал землю.

Сел околь гумна и глядел на жевавшую траву лошадь.

- Дзинь-дзинь, - позвякивала она, прыгая, железным путом и, подняв голову, гривой махала.

- Коняш, коняш, - захрипел за плетнем старческий голос, и зашлепала оброть.

Как будто ожог почуял и бросился, зарывшись с головой, на солому.

Старик тпрукал лошадь и, кряхтя, отчаливал путо.

Стук копыт стал таять, и звенящая тишина изредка нарушалась петушиным криком.

Свежо, здорово, стелился туман.

Когда Анна вернулась, мальчику сделалось еще хуже. Она байкала его, качала, прижимала к груди, но он метался и опускал свислую головку.

Подстелив подушечку, положила на лавку и заботливо прислоняла к головке руку.

Что-то пугало ее, что-то грозило, и она вся трепетала при мысли, что останется одна.

Мальчик качнул головкой, дернул, вздрагивая ножками, и пустил пенистую слюну.

- Ах! - вскрикнула она и ухватилась за сердце.

Ноги ее сползли, и вся она грохнулась на пол.

Подбежал котенок и, покачивая бессильные пальцы, начал играть.

Через минуту она встала и уставилась в одну точку.

Понемногу она успокаивалась, но по крови ее желчью разливалась горечь и будила какую-то страшную решимость.

Она случайно повернулась к окну - и вся похолодела. У окна, прилепившись к стеклу, на нее смотрело мертвое лицо Кости и, махнув туманом растаяло.

- Зовет, - крикнула она, - умереть зовет! - и выбежала наружу.

Рассвет кидал клочья мороки, луга курились в дыму, и волны плясали.

В камышах краснел мокрый сарафан, и на берегу затона, постряв на отцветшем татарнике, трепался на ветру платок.

Черная дорога, как две тесьмы, протянулась, резко выдолбив колеи, и вилась змеей на гору.

С горы, гремя бадьей и бочкой, спускался водовоз.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сказал старый Анисим игумену:

- Пусти меня домой, ради бога, ноет вот тут, - указывал он на грудь. - Так и чую, что случилось неладное...

- Иди, бог с тобой, - благословил его игумен. - Святые отцы и те ворачивались заглянуть на своих родных.

Накинул Анисим подрясник, заломил свою смятую скуфью и поплелся, сгорбившись, зелеными шелковыми.

Идет, костылем упирается, в небо глядит, о рае поет, а у самого сердце так и подсасывает - что-то дома творится?

Проезжие смотрят - всем кланяется и вслед глядит ласково-ласково.

На тройке барин какой-то едет, поравнялся, спрашивать стал:

- Разве ты меня знаешь - кланяешься-то?

- Нет, не знаю, и не тебе кланяюсь, - лику твоему ангельскому поклон отдаю.

Улыбнулся барин, теплая улыбка сердце согрела. Может быть, черствое оно было сердце, а тут растопилось от солнца, запахло добром, как цветами.

- Прощай, старичок, помолись за меня угодникам да вот тебе трешница, вынимай каждый день просфору за раба божьего Сергея.

- Не весна, а весной пахнет. Свете тихий, вечерний свет моей родины, приими наши святые славы, - шепчет он.

И опущенные белые усы ясно вырезают разрез посинелых губ.

- Здорово, дедушка, - встретили его у околицы ребятишки. - Анны-то нету дома... утопилась намедни она, как парень ее помер; заколочен дом-то ваш.

Вдруг почувствовал, ноги подкашиваются, и опустился.

- Устал, дедушка, посиди, мы тебе табуретку принесем.

- Спасибо, родные, спасибо, немного осталось, хоть на корточках доползу.

Встал и, еще более сгорбившись, поплелся мимо окон; ребятишки растерянными глазами провожали.

Прохожие останавливались.

- Ой, Анисим, Анисим, не узнаешь тебя, - встретила у ворот соседка. - Поди закуси малость, небось ведь замытарился, болезный.

Слезу утирает, на закат молится.

- Как тебя бог донес такую непуть? Ведь холод, чичер, а ты шел.

Ничего Анисим не ответил, застыл от печали глубокой.

С пьяной песней в избу взошел Епишка.

- "Я умру на тюремной постели, похоронят меня кое-как..." Мое почтенье, челом бью, дедушка Анисим, прости, что пою песню, я ведь теперь все на панихидный лад перевожу...

- Присаживайся, - подставила хозяйка скамью, - гостем будешь, вместе горе поделим, мы все ведь какие-то бесталанные.

- Про то и пою, тетень, эх-а!.. "А, судьба ль ты моя роковая, до чего ж ты меня довела..." Не могу, ей-богу, не могу... слезы катятся, а умирать не хочется. Ведь могила-то когда хошь приют даст, жить бы надо, да что-то как жестянка ломается жизнь моя, и не моя одна. Ты, дедушка, меня в монахи возьми, можа, я там хоть пить перестану. Ведь там нет вина, стены да церковь.

- Убежишь, - засмеялась старуха. - Не лезь уж, куды не надо. Так и живи.

- не хочу я так-то жить, мочи моей не хватает, с тоски помру.

Епишка был пришляк на село, он пришел как-то сюда вставлять рамы и застрял здесь. Десять лет уж минуло.

Где-то в дальней губернии у него осталась жена, которая пустила его на заработки.

Каждый год Епишка собирался набрать денег и отослать жене на перестройку хаты, но деньги незаметно переходили к шинкарке Лексашке, и хата все откладывалась.

Каждое рождество он писал домой, что живет слава богу, что скоро пришлет денег и заживет, как пан.

Но опять выпадал какой-нибудь невеселый для него день, и опять домой писалось коротенькое письмо с одним и тем же содержанием.

Жена его знала эту слабость, она писала ему, чтоб он вернулся, что дом давно перестроен, но он никогда не читал дальше поклонов. Не хотел, а может быть, и наперед чуял, что пишут.

- Возьми меня, дедушка, ради бога возьми, там ведь жалованье платят, может, скоплю сколько-нибудь, домой пошлю.

Анисим молчал и грустно покачивал головою.

- Ты сегодня, Епишка, пьян, завтра ты по-другому скажешь. Ты лучше вот что я тебе посоветую, выписывай сюда жену да живи на моей усадьбе. Дом-то мой ведь первый на селе. Я подпишу тебе все, ничего не оставлю. А коли помру, если хватит доброй совести, поставь мне крест на могилу.

- Родной ты мой, - упал Епишка на колени. - Спаситель, как мне тебя благодарить?

- Встань, Епишка, - сказал Анисим. - Пустое все это, ведь мне все равно ничего не надо. Ты закусывай лучше сейчас, ведь небось после Анны тебя никто не накормил.

- Нет, - всхлипнул Епишка, - разве я пойду просить... стыдно... Была Анна, так она все понимала... Царство ей небесное, хорошая баба была.

Хозяйка начала рассказывать, как вытащили Анну из воды.

- Отец ты мой родной, - приговаривала, пришлепывая губами. - Как положили два гроба-то рядом, инда сердце кровью обливалось.

- Ты посмотри, - указал Епишка на разрубленный палец. - Гроб делал... Как вспомню, что делаю для Анны, топор из рук валится и рубанок не строгает... Отцапал ведь до самой кости.

Анисим решил подождать жену Епишкину. "Пропьет еще все, - думал он. - Баба-то лучше удержит".

Через неделю им пришел ответ, что жена Епишки три года тому назад померла, а оставшаяся вдовой дочь продала все пожитки и едет.

"Как же так? - думал Епишка. - Неужели я три года не писал?.."

Он как-то состарился, съежился и жалел, что Анисим подписал ему свое имущество.

"Охо-хо! - думал он. - Уехал, девке-то десять годов было, уж вдова стала. Вот она какая жисть-то, самому сорок годов стукнуло, а я все думал тридцать".

"Как же она замуж вышла? - спрашивал себя. - И откуда набрали денег, когда присылу не было?.. Впрочем, что же, баба была здоровая, за семерых работать могла..."

Через два дня Епишка встретил на телеге молодую бабу и с слезами бросился целовать ее.

Старый Анисим сам не одну смахнул слезу. Жалко ему было Епишку... Мыканец он.

"И в кого она у меня такая красивая, - думал Епишка, - ни на меня, ни на мать не похожа".

- Ты теперь брось пить-то, - говорил Анисим. - А ты, родная, поудерживай его, слаб он...

- Дедушка, ей-богу, одну рюмочку, с радости. Ведь я сейчас словно причастился, весь мир бы обнял, да головы у него нет.

Дочь Епишки улыбалась и, налив себе рюмку, почмокалась.

- Ты ведь у меня единая, ненаглядная моя. Мы теперь тебе такого жениха сыщем, какой тебе и во сне не снился.

Погорбился старый Анисим за эту неделю, щеки ввалились, а подбородок качался, будто шептал.

Простился с Епишкой и дочерью его и пошел опять с костылем, сгорбившись еще ниже.

- Ты как-нибудь, папаша, лошадь купи, - говорила Марфа отцу, - пахать станем.

- Теперь мы с тобой заживем, Марфунька, - говорил Епишка. - Земли у нас много, хлеба много, скота семь голов рогатого, лошадей только, жаль, увели. Недоглядки.

Плетется Анисим, на солнце поглядывает, до захода в монастырь надо попасть.

По дорожке воронье каркает, гуси в межах на отлет собираются.

Пришел в келью, к игумену, пыльный с дороги, постучался.

- Благослови, отче... Вернулся. Теперь не пойду.

- Ну что, не обмануло тебя сердце твое?

- Нет, отче, сноха утонула. Господь меня надоумил сходить... Господь.

- Ты отдохни поди, вишь, как выглядишь плохо. А что ж старуха твоя не вернулась?

- Нима, отче; видно к угодникам в подножие улеглась. Сильная духом была, знал я, что ей не вернуться.

В келью пришел свою, на столе просфора зачерствевшая, невынутая.

Кусает зубами качающимися, молитву хлебу насущному читает.

И опять все как было: на стене скуфья на гвоздике, у окошка на подставочке цветы доморощенные не поливаны.

На мешочном тюфяке в дырки солома выбилась, в коричневых выструганных сучьях клопы гнездятся.

- Слава тебе, Христе боже наш, слава тебе.

Около рукомойника рушничок висит, покойная сноха вышивала.

- Всех похоронил, теперь самому на покой пора. Ой, как тяжело хоронить!

Захолодало. По селу потянулись с капустой обозы.

Хорошо молиться в осень темной ночи за чью-нибудь непутевую душу.

Обронили вербы четки зеленые, краснотой подернулись листья - удили шелковые.

Вечер. Голоса на дороге про темную ноченьку поют.

Прощай ты, пора нудная, томящая. Вылила ты из пота нашего колосья зернистые, кровью нашей напоила ягоды свои.

Марфа принялась за хозяйство. Сперва ей казалось все как-то по-чудному. Ночью она не могла дверь найти спросонья, вместо порога к загнетке печной забиралась.

Стало подсасывать что-то опять Епишку, не сиделось ему дома, горько было на чужое добро смотреть. Чужое несчастье на счастье не пошло.

Ходил в лес, осин с кореньями натаскал, а потом у окошка стал рассаживать.

- Марфунька, - кричал он, запихивая в землю скрябку, - воды неси поливать.

Люди засматривали, головой покачивали.

- Что это с Епишкой-то сталось: дочь привез, вино бросил пить и в церковь ходит.

В монастырь бегал причащаться, всю дорогу без одышки бежал.

- Так ин, - говорит, - лучше бог простит все... да и думы грешные в голову не полезут.

Старый Анисим просфорочку ему дал, советовал лучше кобылку купить, чем мерина.

- Ты кобылку-то купишь - через три года две лошади, ой, ой, каких будешь иметь!

Послухался Епишка старого Анисима, пришел домой и сказал Марфе, что хочет кобылу купить.

В базарный день повели продавать двух коров и выручили три сотни.

- Теперь ты, папаша, в город иди, там-то, чай, лучше купишь.

Снарядила Марфа отца в дорогу, зашила деньги в подштанники и проводила.

Приковылял Епишка в город, в трактирчик зашел отогреться. Люди винцо попивают, речи деловые гуторят. Подсела к Епишке девка какая-то, наянная такая, целоваться лезет.

- Жисть свою пропиваю! - кричит Епишка. - Хорошая ты моя, жалко мне тебя, пей больше, заливай свою тоску, не с добра, чай, гулять пошла.

Когда на другое утро Епишка полез в кошелек купить калачика, там валялась закрытая бумажкой единая заплесневелая старинная копейка.

Ждала Марфа отца и ждать отказалась, уж замуж успела выйти, мужа к себе приняла, а он как в воду канул.

Через два года, в такое же время, она получила письмо от него:

"Дорогая доченька, посылаю тебе свое родительское благословение, которое может существовать по гроб твоей жизни и навеки нерушимо.

Дорогая Марфенька, об деньгах прошу тебя не сумлеваться, скоро приеду домой. Кобыла тут у меня на примете есть хорошая, о двух сосунков. Как только вернусь, заживем опять с тобой на славу".

Карев запер хату и пошел в другой раз к сторожке. Лимпиада просила оставить на память вырезанную им солоницу.

Филипп окапывал завалинку и возил на тачке с подгорья загрубелую землю.

- Отослал Иенке денег ай нет? - спросил он, не оборачиваясь, поправляя солому.

- Отослал... сам возил, прощаться ездил.

- То-то долго-то.

- Да.

- Ну входи, - сказал Филипп. - Ваньчок приехал, чай пьют, дожидаются.

Ваньчок сидел в углу с примасленными, расчесанными на ряд волосами и жевал пышку.

Когда Карев ступил на порог, он недовольно поглядел на него и, приподняв руками блюдечко, чуть-чуть кивнул головой.

- Принес? - спросила Лимпиада и с затаенной болью, нагнувшись, стала рассматривать рисунки.

На крышке было вырезано заходящее солнце и волны реки.

Незатейливый рисунок очень много говорил Лимпиаде, и, положив солонку на окно, она задумалась.

Карев подвинул стакан к чайнику и налил чаю.

- Ну, ты что ж молчишь? - обратился он к Ваньчку. - Рассказывай что-нибудь.

- Чего рассказывать-то? - протянул Ваньчок. - Все пересказано давно.

- Ну, - засмеялся Карев, - это ты, наверно, не в духе сегодня. Ты бы послухал, как ты под "баночкой" говоришь, ты себя смехом кропишь и других заражаешь.

- Лучше Фильке пойду подсоблю, - сказал он, надевая картуз и затягивая шарф.

Когда Ваньчок вышел, Карев поднял на Лимпиаду глаза.

- Идешь? - спросил глухо он. - Я ухожу послезавтра. Пойдем. Жалеть нечего.

Лимпиада свесила голову и тихо, безжизненно прошептала:

- Иди, я не пойду.

- Прощай. Больше, я думаю, говорить тебе нечего.

Лимпиада загородила ему дорогу и повисла, схватившись за него, на руках:

- Не уходи, милый Костя, - ради всего святого, пожалей меня.

- Нет, я не могу оставаться, - сказал Карев и отдернул ее руку.

На пороге показался Филипп.

- Ты что ж, совсем уходишь?

- Да, совсем, проститься зайду. Не поминайте лихом, а если сделал чего плохого, то прошу прощенья...

Когда Карев ушел, Лимпиада проводила Филиппа к Ваньчку, а сама побежала на мельницу.

Хата была заперта, и на крыльце на скамейке лежала пустая пороховница.

"Куда же ушел?" - подумала она и повернула обратно. Вечерело. Оступилась в колею и вдруг, задрожав, почувствовала, что под сердцем зашевелился ребенок.

- Ох! - вскрикнула тихо и глухо, побежала к дому, щеки горели, платок соскочил на плечи, но она бежала и ничего не замечала.

В открытых глазах застыл ужас, губы подергивались как бы от боли.

Прибежала и, запыхавшись, села у окна.

"Зачем же я бежала? Господи, откуда эта напасть? Что делать мне... что делать?.."

Думы вспыхивали пламенем и, как разбившаяся на плесе волна, замирали.

"Вытравить, избавиться", - мелькнула мысль. Она поспешно подбежала к печурке.

"Преступница", - шептал какой-то голос и колол, как шилом, в голову.

"Господи, - упала она перед иконой, - научи!"

На брусе - для мора тараканов, в синей бумажке, - в глаза ей бросилась спорынья.

С лихорадочной дрожью наскребла спичек и смешала с спорыньей.

Когда цедила из самовара воду, в ней была какая-то неведомая ей дотоле решимость.

Без страха поднесла к губам запенившуюся влагу и выпила.

Чашка, разбившись, зазвенела осколками, и, свалившись на пол плашмя, Лимпиада забилась, как в судороге.

Волосы, сбившись тонкими прядями, рассыпались по полу и окропились бившей клочьями с губ пеной. Под окном ворковали голуби, и затихший бор шептался о чем-то зловещем.

Лицо ее было как мел, и на нем отражалась лесная зеленая дремь.

Филипп не поехал к Ваньчку, он встретил чухлинского старосту и пошел оглядывать намеднишнюю вырубку.

Щепа пахла ладаном, на голых корнях в вырубях сверкала вода.

- Тут надо бы примерить, - сказал староста. - Сбегай-ка до дому за рулеткой.

Филипп сломил ветку калинника и побег к сторожке.

Чукан, свернувшись в кольцо у ворот, хотел схватить его за ногу.

В голову ударило мертвечиной, на полу в луже крови валялась Лимпиада - и около нее разбитая чашка.

- Отравилась!.. - крикнул, как журавль перед смертью, и побежал к колодцу за холодной водой.

Поливал ей на грудь, пальцем разжимал стиснутые зубы.

Холодел.

Склонившись на колени, закрылся руками и заголосил по-бабьему.

- Ой, не ходила бы девка до мельника, не развивала бы свою кудрявую косу, не выскакивала бы в одной сорочке по ночам, не теряла бы свою девичью честь.

Ползал, подымал осколки чашки и подносил к носу.

- Ох ты, бесталанная головушка, при тебе спорынья в поле вызрела, и на погибель ты свою ее пожинала.

Ваньчок трепал за ухо своего подпаска.

- Ты опять, негодяй, потерял ярку. Ищи, харя твоя поганая, до смерти захлыщу.

- Я, дя-аденька, ни при чем, - плакал Юшка. - Вот те Христос, не виноват...

- Я те, сволочь, покажу, как отказываться. Ишь сопляк какой подхалимный!

Возбужденный опять неудачей, напился к вечеру пьян и поехал опять сватать Лимпиаду.

Около околицы ему послышалось, что Филипп поет песню.

Он слез с телеги и, качаясь, выгаркивал осипло "Веревочку":

Эх, да как на этой на веревочке

Жизнь покончит молодец...

С концом песни ввалился в избу и остолбенел.

- Это он! - крикнул с брызгами пены у рта. - Это он... Он яр поджег, дымом задвашил...

Красные глаза увидели прислоненную к запечью берданку.

Голова кружилась безумием и хмелем.

Схватив берданку, осмотрел заряды и выбежал на дорогу.

Ветер ерошил на непокрытой голове волосы и спускал на глаза.

Хвои шумели.

Вечерело. Карев ходил набрать грибов. Заготавливал на отход.

Шел с грустной думой о Лимпиаде и незаметно подошел к дому.

В хате светился огонь, и на полу сырой картошкой играл кот.

На крыльце он увидел темную тень и подумал, что его кто-то ожидает.

Прислоненная к перилам тень взмахнула ружьем.

"Филипп, - подумал Карев, - на охоту, видно, напоследок зовет..."

Грянул выстрел, и, почуял, как что-то кольнуло его и разлилось теплом.

Упал... по телу пробегла дремная слабость. Показалось еще теплее, но вдруг к горлу хлынуло как бы расплавленное олово, и, не имея силы вздохнуть, он забился, как косач.

Стихало... От дороги слышались удаляющиеся шаги. Месяц, выкатившись из-за бугра долины, залил лунью крыльцо и крышу.

- Ку-гу, ку-гу... - шомонила за мельницей сова.

< 1915 >

СЛОВАРЬ МЕСТНЫХ РЯЗАНСКИХ НАРЕЧИЙ
Составлен А.А. Есениной.
Приводится с некоторыми сокращениями.

Артус - просфора, освященная в первый день пасхи.

Бочаг - яма на дне реки, омут.

Брус - крайний ряд кирпичей у чела печи.

Брусница - деревянный футляр для точильного бруса. Во время работы привязывается ремнем за спину косца.

Бурыга - ухаба, рытвина.

Бучень - птица выпь.

Воронок - медовая брага с хмелем.

Выбень - выбитое место.

Вяхирь - сетчатый кошель для сена.

Гребать - брезговать.

Грядки - две продольные жерди, образующие края кузова провозки.

Донце - дощечка со специальной рамкой, на которую садится пряха, вставляя в нее гребень или кудель.

Жарница - глиняная миска для запеканов.

Забурукал - глухо, невнятно заворчал, забормотал.

Задвашить - задушить.

"Заря-зоряница..." - заговор от бессонницы. Есенин слышал его от матери.

Засемать - засуетиться, зачастить ногами.

Засычка (норовить в засычку) - задираться, ввязываться в драку, скандал.

Захряслый - затверделый.

Зубок - подарок новорожденному.

Калпушка - детский чепчик.

Кочетыг - тупое, широкое, плоское шило для плетения лаптей и кошелей.

Кулага - заварное жидкое тесто из ржаной муки с солодом.

Лоск - лог, лощина или низкое место в поле.

Лушник - ситный хлеб, испеченный с луком, пережаренным в масле.

Мотальник - приспособление в прялке для сматывания пряжи.

Мускорно - трудно, кропотливо.

Мухортая - захудалая.

Наянно - навязчиво.

Нехолявый - неопрятный, неряшливый.

Ободнять - рассветать.

Оборки (оборы) - веревочные завязки у лаптей.

Оброть - недоуздок, конская узда без удил, с одним поводом для привязи.

Окадычиться - умереть.

Олахарь - обалдуй, непутевый.

Падина - настил из хвороста под стога сена.

Попки - связанные пучки ржаной соломы, кладущиеся на верх соломенной крыши.

Постная - круглая корзиночка, плетенная из соломы, перевитой мелким лозняком. В ней держат муку и в нее же кладут, как в форму, хлебное тесто для подхода.

Поязать - обещать.

Путро - месиво с мучными высевками для скота.

Пьяника - лесная ягодка (голубика).

Пятерик - бревно, из которого можно напилить пять поленьев.

Разепа - разиня.

Саламата - кушанье, приготовленное из поджаренной муки с маслом.

Сиверга (сиверка)- холодная мокрая погода при северном ветре.

Суровика - лесная ягода.

Тудылича - в том месте, в той стороне; или - не теперь, не сейчас.

Тужильная косынка - белая косынка, которой женщины покрывают головы в особо горестные дни - дни похорон и поминания близких людей.

Ушук - мгла.

Хрестец (крестец) - убранный хлеб подсчитывается копнами и крестцами. В копне пятьдесят два снопа, в крестце - тринадцать. В полях хлеб укладывается по двенадцать снопов крест-накрест и накрывается сверху тринадцатым. Отсюда и название - крестец.

Хруп - жесткий, крупный помол муки.

Хрындучить - ерепениться, куражиться.

Цибицы - чибисы.

Чапыга (чапыжник) - частый кустарник, непроходимая чаща.

Чимерика (чемерица) - луговая трава с толстым стеблем и с широкими листьями.

Чичер - резкий холодный ветер.

Шалыган - шалун, бездельник.

Шомонить - лезть, заглядывать, шуметь, наговаривать.

Шушпан - летняя женская одежда.

Щипульник - шиповник.

Часть: 1 2 3
Примечания
© 2000- NIV