Инония


		Пророку Иеремии
	
		1
	
	Не устрашуся гибели,
	Ни копий, не стрел дождей, -
	Так говорит по Библии
	Пророк Есенин Сергей.
	
	Время мое приспело,
	Не страшен мне лязг кнута.
	Тело, Христово тело,
	Выплевываю изо рта.
	
	Не хочу восприять спасения
	Через муки его и крест:
	Я иное постиг учение
	Прободающих вечность звезд.
	
	Я иное узрел пришествие -
	Где не пляшет над правдой смерть.
	Как овцу от поганой шерсти, я
	Остригу голубую твердь.
	
	Подыму свои руки к месяцу,
	Раскушу его, как орех.
	Не хочу я небес без лестницы,
	Не хочу, чтобы падал снег.
	
	Не хочу, чтоб умело хмуриться
	На озерах зари лицо.
	Я сегодня снесся, как курица,
	Золотым словесным яйцом.
	
	Я сегодня рукой упругою
	Готов повернуть весь мир...
	Грозовой расплескались вьюгою
	От плечей моих восемь крыл.
	
		2
	
	Лай колоколов над Русью грозный -
	Это плачут стены Кремля.
	Ныне на пики звездные
	Вздыбливаю тебя, земля!
	
	Протянусь до незримого города,
	Млечный прокушу покров.
	Даже богу я выщиплю бороду
	Оскалом моих зубов.
	
	Ухвачу его за гриву белую
	И скажу ему голосом вьюг:
	Я иным тебя, господи, сделаю,
	Чтобы зрел мой словесный луг!
	
	Проклинаю я дыхание Китежа
	И все лощины его дорог.
	Я хочу, чтоб на бездонном вытяже
	Мы воздвигли себе чертог.
	
	Языком вылижу на иконах я
	Лики мучеников и святых.
	Обещаю вам град Инонию,
	Где живет божество живых.
	
	Плачь и рыдай, Московия!
	Новый пришел Индикоплов.
	Все молитвы в твоем часослове я
	Проклюю моим клювом слов.
	
	Уведу твой народ от упования,
	Дам ему веру и мощь,
	Чтобы плугом он в зори ранние
	Распахивал с солнцем нощь.
	
	Чтобы поле его словесное
	Выращало ульями злак,
	Чтобы зерна под крышей небесною
	Озлащали, как пчелы, мрак.
	
	Проклинаю тебя я Радонеж,
	Твои пятки и все следы!
	Ты огня золотого залежи
	Разрыхлял киркою воды.
	
	Стая туч твоих, по-волчьи лающих,
	Словно стая злющих волков,
	Всех зовущих и всех дерзающих
	Прободала копьем клыков.
	
	Твое солнце когтистыми лапами
	Прокогтялось в душу, как нож.
	На реках вавилонских мы плакали,
	И кровавый мочил нас дождь.
	
	Ныне ж бури воловьим голосом
	Я кричу, сняв с Христа штаны:
	Мойте руки свои и волосы
	Из лоханки второй луны.
	
	Говорю вам - вы все погибнете,
	Всех задушит вас веры мох.
	По-иному над нашей выгибью
	Вспух незримой коровой бог.
	
	И напрасно в пещеры селятся
	Те, кому ненавистен рев.
	Все равно - он иным отелится
	Солнцем в наш русский кров.
	
	Все равно - он спалит телением,
	Что ковало реке брега.
	Разгвоздят мировое кипение
	Золотые его рога.
	
	Новый сойдет Олипий
	Начертать его новый лик.
	Говорю вам - весь воздух выпью
	И кометой вытяну язык.
	
	До Египта раскорячу ноги,
	Раскую с вас подковы мук...
	В оба полюса снежнорогие
	Вопьюся клещами рук.
	
	Коленом придавлю экватор
	И, под бури и вихря плач,
	Пополам нашу землю-матерь
	Разломлю, как златой калач.
	
	И в провал, отененный бездною,
	Чтобы мир весь слышал тот треск,
	Я главу свою власозвездную
	Просуну, как солнечный блеск.
	
	И четыре солнца из облачья,
	Как четыре бочки с горы,
	Золотые рассыпав обручи,
	Скатясь, всколыхнут миры.
	
		3
	
	И тебе говорю, Америка,
	Отколотая половина земли, -
	Страшись по морям безверия
	Железные пускать корабли!
	
	Не отягивай чугунной радугой
	Нив и гранитом - рек.
	Только водью свободной Ладоги
	Просверлит бытие человек!
	
	Не вбивай руками синими
	В пустошь потолок небес:
	Не построить шляпками гвоздиными
	Сияние далеких звезд.
	
	Не залить огневого брожения
	Лавой стальной руды.
	Нового вознесения
	Я оставлю на земле следы.
	
	Пятками с облаков свесюсь,
	Прокопытю тучи, как лось;
	Колесами солнце и месяц
	Надену на земную ось.
	
	Говорю тебе - не пой молебствия
	Проволочным твоим лучам.
	Не осветят они пришествия,
	Бегущего овцой по горам!
	
	Сыщется в тебе стрелок еще
	Пустить в его грудь стрелу.
	Словно полымя, с белой шерсти его
	Брызнет теплая кровь во мглу.
	
	Звездами золотые копытца
	Скатятся, взбороздив нощь.
	И опять замелькает спицами
	Над чулком ее черным дождь.
	
	Возгремлю я тогда колесами
	Солнца и луны, как гром;
	Как пожар, размечу волосья
	И лицо закрою крылом.
	
	За уши встряхну я горы,
	Кольями вытяну ковыль.
	Все тыны твои, все заборы
	Горстью смету, как пыль.
	
	И вспашу я черные щеки
	Нив твоих новой сохой;
	Золотой пролетит сорокой
	Урожай над твоей страной.
	
	Новый он сбросит жителям
	Крыл колосистых звон.
	И, как жерди златые, вытянет
	Солнце лучи на дол.
	
	Новые вырастут сосны
	На ладонях твоих полей.
	И, как белки, желтые весны
	Будут прыгать по сучьям дней.
	
	Синие забрезжут реки,
	Просверлив все преграды глыб.
	И заря, опуская веки,
	Будет звездных ловить в них рыб.
	
	Говорю тебе - будет время,
	Отплещут уста громов;
	Прободят голубое темя
	Колосья твоих хлебов.
	
	И над миром с незримой лестницы,
	Оглашая поля и луг,
	Проклевавшись из сердца месяца,
	Кукарекнув, взлетит петух.
	
		4
	
	По тучам иду, как по ниве, я,
	Свесясь головою вниз.
	Слышу плеск голубого ливня
	И светил тонкоклювых свист.
	
	В синих отражаюсь затонах
	Далеких моих озер
	Вижу тебя, Инония,
	С золотыми шапками гор.
	
	Вижу нивы твои и хаты,
	На крылечке старушку мать;
	Пальцами луч заката
	Старается она поймать.
	
	Прищемит его у окошка,
	Схватит на своем горбе, -
	А солнышко, словно кошка,
	Тянет клубок к себе.
	
	И тихо под шепот речки,
	Прибрежному эху в подол,
	Каплями незримой свечки
	Капает песня с гор:
	
	"Слава в вышних богу
	И на земле мир!
	Месяц синим рогом
	Тучи прободил.
	
	Кто-то вывел гуся
	Из яйца звезды -
	Светлого Исуса
	Проклевать следы.
	
	Кто-то с новой верой,
	Без крест и мук,
	Натянул на небе
	Радугу, как лук.
	
	Радуйся, Сионе,
	Проливай свой свет!
	Новый в небосклоне
	Вызрел Назарет.
	
	Новый на кобыле
	Едет к миру Спас.
	Наша вера - в силе.
	Наша правда - в нас!"
	
	Январь 1918 
	

Примечания

  1. Инония (с. 61).- Зн. тр., 1918, 19 (6) мая, № 205, без ст. 61-72, 101-104, 109-172 и с примечанием редакции: «Отрывки из поэмы, имеющей появиться в № 2 журнала „Наш Путь“»; журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 2, май <фактически: 15 июня>, с. 1-8; П18; сб. «Россия и Инония», Берлин, 1920, с. 69-80; П21; Рж. к.; Грж.

    Автограф ст. 1-2 поэмы (РГАЛИ) предварен словами: «Посвящаю З.Н.Е.», т.е. З.Н.Райх, в то время - жене поэта. Беловой автограф первоначальной редакции - РГАЛИ.

    Печатается по наб. экз. (вырезка из Грж.) с исправлением в ст. 89 («Олипий» вместо «Олимпий») по большинству остальных источников. Датируется по Рж. к.

    В черновике автобиографии «О себе» (1925) Есенин заметил: «В начале 1918 года я твердо почувствовал, что связь со старым миром порвана, и написал поэму «Инония»...» В.С.Чернявский, часто встречавшийся с поэтом в октябре-декабре 1917 года, вспоминал: «Про свою „Инонию“, еще никому не прочитанную и, кажется, только задуманную, он заговорил со мной однажды на улице, как о некоем реально существующем граде, и сам рассмеялся моему недоумению: „Это у меня будет такая поэма... Инония - иная страна“» (Восп., 1, 220). Беседуя с А.А.Блоком 3 января 1918 года, Есенин, судя по блоковской дневниковой записи, сказал: «Я выплевываю Причастие (не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия)» (Восп., 1, 175). Отчетливо перекликаясь со ст. 7-8 «Инонии» (отмечено И.С.Правдиной - сб. «Есенин и русская поэзия», Л., 1967, с. 127-128), данное высказывание косвенно свидетельствует о том, что работа над поэмой была начата Есениным еще до этой встречи с Блоком. Кроме того, звучащие в «Инонии» проклятия Китежу (ст. 41) и Радонежу (ст. 61) имеют не только общий характер. Они говорят также о тогдашнем размежевании Есенина с Н.А.Клюевым, для которого Китеж и Радонеж были неоспоримыми национальными духовными святынями. Одним из поводов к этому послужил выход в свет (между 14 и 20 декабря 1917 года) Ск-2 с апологетической по отношению к Клюеву статьей Иванова-Разумника «Поэты и революция»; о подробностях ситуации и сопутствующих ей обстоятельствах см.: Субботин С.И. «Есенин и Клюев: К истории творческих взаимоотношений».- «О, Русь, взмахни крылами...: Есенинский сборник. Вып. I», М., 1994, с. 104-120. Из всего этого явствует, что зарождение замысла «Инонии» приходится на последние месяцы 1917 года. К тому же и сам Есенин в Рж. к. первоначально датировал поэму не 1918-м, а 1917-м годом. В январе 1918 года она, очевидно, была завершена.

    Известно, что Есенин одно время рассматривал «Инонию» как часть более широкого творческого замысла: так, в анонсе Зн. тр. (1918, 7 апреля, № 174) она именовалась отрывком из поэмы «Сотворение мира». Однако никаких более поздних сведений о произведении Есенина с таким заглавием нет.

    Спустя несколько лет, пользуясь терминологией своих «Ключей Марии», Есенин попытался так истолковать образ, ставший названием его поэмы: «Образ ангелический, или изобретательный, есть воплощение движения или явления, так же как и предмета, в плоть слова. На чувстве этого образа построена вся техническая предметная изобретательность, а также и эмоциональная. <...> На образе эмоционального ангелизма держатся имена незримого и имматериального, когда они, только еще предчувствуемые, облекаются уже в одежду имени, например, чувство незримой страны „Инония“...» (статья «Быт и искусство», <1920>).

    О творческом подъеме поэта на рубеже 1917-1918 годов В.С.Чернявский писал: «В дни, когда он был так творчески переполнен, „пророк Есенин Сергей“ с самой смелой органичностью переходил в его личное «я». Нечего и говорить, что его мистика не была окрашена нездоровой экзальтацией, но это все-таки было бесконечно больше, чем литература; это было без оговорок - почвенно и кровно, без оглядки - мужественно и убежденно, как все стихи Есенина» {Весь словарь его поэм ("Инонии" в первую голову) при тогдашней его фанатической вере в самодовлеющее слово-образ определяет в своих сгустках напряжение его личного темперамента. Характерны его глаголы: "не устрашусь, вздыбливаю, выплевываю, раскушу, проклюю, вылижу, вытяну, придавлю" <примеч. В.С.Чернявского>} (Восп., 1, 220). Сходное ощущение осталось от встреч с Есениным (в Москве 1918 года) и у В.П.Полонского: «...он исходил песенной силой, кружась в творческом неугомоне. В нем развязались какие-то скрепы, спадали какие-то обручи,- он уже тогда говорил о Пугачеве, из него ключом била мужицкая стихия, разбойная удаль, делавшая его похожим на древнего ушкуйника, молодца из ватаги Степана Разина. Надо было слышать его в те годы: с обезумевшим взглядом, с разметавшимся золотом волос, широко взмахивая руками, в беспамятстве восторга декламировал он свою замечательную „Инонию“, богоборческую, дерзкую, полную титанических образов,- яростный бунт против старого неба и старого бога. Он искал точку, за которую ухватиться: „Я сегодня рукой упругою / / Готов повернуть весь мир“. Это было в те годы самым сильным его ощущением» (журн. «Новый мир», М., 1926, № 1, январь, с. 154-155). Чтение Есениным «Инонии» на улицах Харькова весной 1920 года описано свидетелями - Л.И.Повицким (Восп., 2, 241) и Э.Кротким (в кн.: «С.А.Есенин: Материалы к биографии», М., 1993, с. 173, 397) - разноречиво.

    «Инония» (сравнительно с другими сочинениями поэта) вызвала, пожалуй, наибольшее число откликов при его жизни - ныне их выявлено свыше пятидесяти (причем эти данные вряд ли можно рассматривать как исчерпывающие).

    Уже через неделю после публикации отрывков из поэмы появились отзывы, в которых обозначились две противоположные тенденции ее трактовки. Статья И.А.Оксёнова «Слово пророка» была проникнута сочувствием к содержанию «Инонии» и к ее автору: «Не всякому дано сейчас за кровью и пылью наших (все же величайших) дней разглядеть истинный смысл всего совершающегося. И уже совсем немногие способны поведать о том, что они видят, достаточно ярко и для всех убедительно.

    К последним немногим, отмеченным Божией милостью счастливцам, принадлежит молодой рязанский певец, Сергей Есенин, выросший за три года в большого народного поэта. <...>

    Венцом его поэтической деятельности кажется нам поэма „Инония“ <...>. Пророчески звучит эта поэма. Небывалой уверенностью проникнуты ее строки. Головокружительно высоки ее подъемы» (Зн. бор., 1918, 26 мая, № 56; вырезка - Тетр. ГЛМ; ср. также еще один отклик И.А.Оксёнова - журн. «Жизнь железнодорожника», Пг., 1918, № 30, 15 октября, с. 8; подпись: А.Иноков).

    Московский рецензент, напротив, иронизировал: «Наши молодые поэты из футуристов друг перед другом щеголяют гиперболами.

    Маяковский наряжает облако в штаны. <...>

    Сергей Есенин не отстает от них, наоборот, старается перегнать: „До Египта раскорячу ноги <и т.д.>“ <...>

    Ну-ка, братцы, Маяковский, Каменский и прочие, чем вы теперь <...> убьете Есенина? Публика ждет очередных гипербол.

    Все же развлечение» (газ. «Воскресные новости», М., 1918, 26 (13) мая, № 9; подпись: Перо; вырезка - Тетр. ГЛМ).

    Чуть позже - 9 июня 1918 года - Н.И.Колоколов писал Д.Н.Семёновскому: «Есенин подвизается, кажется, в „Знамени труда“. Если не ошибаюсь, именно там появился его вопль „Господи, отелись!“ и обещание „раскорячить ноги до Египта“ или что-то в этом роде... Забавно и - очень грустно. Вот что могут сделать в год-два беззастенчивые захваливания безответственных людей, коих мы в простоте сердечной именуем критиками. Кажется, Есенин начинает подражать... Маяковскому. Нелепый опыт! Я по-своему ценю Маяковского, этого поэта-лешего, вносящего живописный хаос в парнасские сады, но видеть Есенина в роли его подражателя мне не хотелось бы. Впрочем, я все же надеюсь, что когда-нибудь Есенин вынырнет из того омута литературной дешевки, в который упал» (Письма, 318).

    Скорее всего, под впечатлением от этого письма Д.Н.Семёновский вскоре так высказался в печати: «Не будем говорить о так называемых „поэтах-народниках“ из „Знамени труда“, к числу которых принадлежат: Н.Клюев, С.Есенин, П.Орешин и другие. Под величавый шаг восставших масс, под пестрый вихрь великих событий, они, подобно канатным плясунам, стремясь обратить на себя внимание, принимают неестественные позы... <...> С.Есенин воображает себя пророком: „...я по библии - пророк Есенин Сергей“ - хочет „выщипать у Бога бороду“. <...> Не об этих фиглярах от поэзии мы будем говорить» (газ. «Рабочий край», Иваново-Вознесенск, 1918, 15 июня, № 81(166); подпись: Д.С-кий).

    В те же дни вышел в свет второй номер журнала «Наш путь», где «Инония» была напечатана полностью в сопровождении статьи Иванова-Разумника «Россия и Инония». Критик, продолжив начатую И.А.Оксёновым апологию поэта-пророка, в то же время использовал поэму Есенина для утверждения собственной социальной и мировоззренческой позиции:

    «„Тело, Христово тело, выплевываю изо рта“,- говорит <Сергей Есенин>. И, быть может, многие увидят в последнем только голое „кощунство“, в то время как в нем - лишь разрыв с историческими формами христианства.

    Нет, не с Христом борется поэт, а с тем лживым подобием его, с тем „анти-Христом“, под властной рукой которого двадцать веков росла и ширилась историческая церковь. <...>

    <...> вся „Инония“ - не богохульство, а богоборчество; всякое же богоборчество есть и богоутверждение нового Слова:

    Я  иным  тебя, Господи, сделаю,
    Чтобы  зрел  мой  словесный  луг!..

    Давно было сказано, что Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. С тех пор, однако, историческое христианство только и делало Бога живых - Богом мертвых. Оно постоянно входило в союз со всем мертвым, чтобы „прободать копьем клыков“ все живое, „всех зовущих и всех дерзающих“. И вот - в грозе и буре мирового вихря объявилась миру новая весть весны: старый мир смятется и сметется, новый мир восстанет и встанет, святое семя будет новым корнем. Пусть мертвые хоронят мертвых,-

    Обещаю вам  град  Инонию,
    Где живет  Божество  живых!

    И в этом ином граде все будет по-иному.

    <...> В христианстве страданиями одного Человека спасался мир; в Социализме грядущем - страданиями Мира спасен будет каждый человек. Старый путь отвергает новая вера: „Не хочу восприять спасения <и т.д.>“

    Это говорит тот самый поэт, который в недавней поэме „Пришествие“ взывал к неведомому Богу: „Ей Господи, Царю мой! Дьяволы на руках укачали землю. Снова пришествию Его поднят крест. Снова разверзается небо... Лестница к саду твоему - без приступок“... Видел тогда поэт: „лестница к саду твоему без приступок“; знает он теперь: „не хочу я небес без лестницы... Я хочу, чтоб на бездонном вытяже мы воздвигли себе чертог“... <...>

    Погибнет мир старый, родится мир новый; когда-нибудь,- верили раньше - после крови и мук придет человечество в „град чаемый“. Видит поэт его воочию: „вижу тебя, Инония, с золотыми шапками гор“... И видит он ее не потому, что в нее „когда-нибудь“ придут, на костях наших создавая себе далекое свое блаженство: это изжитая, еще Герценом опрокинутая „теория прогресса“ как цели мировой жизни. Нет, такая „Инония“ нам не нужна; ее-то и надо взорвать в первую очередь; это ее обещало когда-то христианство в своей эсхатологии. „Инония“ наша не там, а здесь, она не вне нас, она в нас самих. Но мы должны бороться за то, чтобы не осталась она только в нас...

    <...> Поэмы Блока, Есенина, Белого <“Двенадцать“, „Инония“, „Христос Воскрес“> - поэмы „пророческие“, поскольку каждый подлинный „поэт“ есть „пророк“. И все истинные поэты всех времен - всегда были „пророками“ вселенской идеи своего времени, всегда через настоящее провидели в будущем Инонию» (журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 2, май <фактически: 15 июня>, с. 144-150; выделено автором).

    И.Н.Розанов обратил особое внимание на характер богоборчества Есенина: «Наиболее запросто обходится с Христом С.Есенин. У него он появляется „товарищем Иисусом“. <...> Поэты из народа пошли гораздо дальше А.Блока и А.Белого: Христос не только с нами, наш, но мы, т.е. революционный народ, и Христос - это, в сущности, только две ипостаси божества; а если „мы сами Христы“, то никакого другого и не нужно - вот итог, к которому приходит Есенин в своей последней поэме „Инония“, где он заявляет, что „тело, Христово тело выплевывает изо рта“, себя объявляет он пророком Сергеем и затем начинает бахвалиться - „даже Богу я выщиплю бороду“. В этой поэме поэт из народа, кое-что обещавший, является бледным подражанием Маяковскому» {Как бы ответом на это суждение стали слова Иванова-Разумника в статье "„Мистерия“ или „буфф“? (о футуризме)" (другое название - "„Футуризм“ и „вещь“"), написанной на рубеже 1918-1919 годов: "И не то что богоборчество Ивана Карамазова - куда там! - но и богоборчество „Инонии“ Сергея Есенина еще не по плечу Владимиру Маяковскому" (в сб. "Искусство старое и новое", Пб., 1921, с. 54; см. также журн. "Книга и революция", Пб., 1921, № 8/9, февраль-март, с. 25)} (газ. «Понедельник», М., 1918, 8 июля, № 19).

    Поэма Н.А.Клюева «Медный Кит», вышедшая в свет в октябре 1918 г. в Петрограде (на обложке одноименной книги: 1919), была написана вслед «Инонии» Есенина (непосредственно упоминаемой и в самом клюевском тексте). Рисуя в «Медном Ките» собственную символическую картину происходящих в России революционных событий, во многом перекликающуюся с полотном поэмы Есенина, Клюев, тем не менее, охарактеризовал здесь «новое небо и новую землю» России в смысле, противоположном есенинскому:

    То  новая  Русь - совладелица  ада,
    Где  скованы  дьявол  и  Ангел  Тоски.

    Несколько откликов на «Инонию» появилось после выпуска П18. Пролеткультовская критика была на этот раз не вполне единодушна. П.И.Лебедев-Полянский писал так: «В стихах Есенина нет даже здоровых крестьянских настроений. <...> Даже столь часто призываемый поэтом Бог „по-иному над нашей выгибью / / Вспух незримой коровой...“ Возможно, что любители такой „изысканной“ поэзии кривляющихся интеллигентов есть; но рабочему классу она совершенно не нужна. В нашем трудном, но великом творчестве новой жизни она только мешает и раздражает. С.Есенин думает, конечно, иначе. Он горделиво заявляет „До Египта раскорячу ноги <и т.д.>“. Что-то жутко бредовое. Зачем корячиться до Египта или впиваться в снежнорогие полюса? <...> По силам ли это, не есть ли это интеллигентское бахвальство...» (журн. «Пролетарская культура», М., 1919, № 6, февраль, с. 42-43; подпись: В.Г-ъ). Ф.Радванский высказался критически, но менее жестко: «Жив в нем <Есенине> тот боевой, хочется сказать, мальчишеский задор, который может стать революционным порывом, если пойдет на дело, сольется с мощным потоком пролетарского строительства нового мира. <...> Но у нас, у строящего новую, свободную культуру пролетариата - это настоящее революционное дело, действительное строительство счастья на земле,- у Есенина лишь праздное, порою непристойное зубоскальство <...> из всей „народности“ сохранились лишь буйный разгул, крикливость, нарочитая порою грубость образов <...> да лжемистицизм, „библейская мудрость“ церковных начетчиков <...>. Будем все же надеяться, что для Есенина настанет скоро действительное преображение. Для того и говорим мы ему горькую правду: тормошить мертвецов - напрасный труд, нам же ты такой не нужен. Брось перекрашивать „под революцию“ старую негодную ветошь, брось шутовские „пророческие“ ризы, заговори простым человеческим языком» (журн. «Горн», М., 1919, № 2/3, февраль-март, с. 114-115; подпись: Ф.Р.; выделено автором; вырезка - Тетр. ГЛМ).

    Отрицательное отношение к богоборчеству Есенина разделили также и другие критики. Так, О.Л.Шиманский обвинил поэта в том, что он «побивает рекорд религиозной развязности», и даже в «mania grandioza» (журн. «Свободный час», М., 1919, № 8(1), январь, с. 8; подпись: О.Леонидов; вырезка - Тетр. ГЛМ). С горечью писал об «Инонии» В.Л.Львов-Рогачевский: «„Пророк Есенин Сергей“, надо полагать, пока не страдающий манией религиозного помешательства, пытается создать на место Бога смерти божество живых <...>. С телячьей радостью поет-мычит Есенин о своем „отелившемся боге“, на радость Шершеневичам и Мариенгофам славит новое Вознесенье, нагромождает образы, один нелепее другого...» (в его кн. «Поэзия новой России: Поэты полей и городских окраин», М., 1919, с. 58).

    От нарочитой образности предостерегал автора «Инонии» и Л.И.Повицкий: «...заменить их <другие средства выразительности поэтической речи> одной „образностью“ - это значит обезоружить себя, стать слабее и беспомощнее в трудной борьбе с таким могучим противником, как художественная речь. Этого не следует делать ни одному художнику, хотя бы он себя чувствовал трижды богатырем, хотя бы он мог гордо воскликнуть: „Не устрашуся гибели <и т.д.>“» (газ. «Наш голос», Харьков, 1919, 11 апреля, № 78; вырезка - Тетр. ГЛМ). В то же время Д.Н.Семёновский отнесся к образам «Инонии» вполне сочувственно: «Сергей Есенин - поэт образа. Образы в его стихах всегда выразительны, крепки, порой преувеличены. Есенин широко пользуется гиперболами. У него „сосны растут на ладонях полей“, „кто-то натянул на небе радугу, как лук“. А как изобразительны эти его строчки: „Грозовой расплескались вьюгою / / От плечей моих восемь крыл“» (газ. «Рабочий край», Иваново-Вознесенск, 1919, 21 февраля, № 41(368); подпись: Дельта; вырезка - Тетр. ГЛМ).

    Спустя два года после П18 «Инония» вышла вновь - в составе сборника «Россия и Инония» (издательство «Скифы», Берлин) - и тогда же получила заметный резонанс в печати русского зарубежья. Первый (из известных нам) по времени отклик на «скифское» издание поэмы имел явно выраженную политическую окраску, к тому же совершенно не отвечая действительности: Н.Г.Козырев объявил «Инонию» «диссертацией на получение привилегированного пайка» (газ. «Сегодня», Рига, 1921, 7 января, № 5; подпись: Ник.Бережанский). Сборником «Россия и Инония» был порожден и другой политический памфлет - статья Е.Н.Чирикова «„Инония“», в которой поэма Есенина стала материалом для демонстрации антисоветской позиции автора (газ. «Общее дело», Париж, 1921, 28 февраля, № 228).

    Рецензент ревельской эсеровской газеты попытался вернуть «Инонию» (и поэмы А.Блока, А.Белого и др., тогда же переизданные в Берлине) в контекст времени, вызвавшего эти стихи к жизни: «...вся плеяда изданных „Скифами“ поэтов, во главе со своим комментатором и идеологом Ивановым-Разумником, стоит на позиции признания октябрьского переворота актом революционным, прогрессивным и обновляющим. Такова была их оценка в 17 и 18 гг. Изменилась ли она с тех пор, мы, к сожалению, не знаем, ибо более поздние произведения их в зарубежной печати до сих пор не появлялись. <...> ...поэма „Инония“ - определенное и глубокое отрицание всего старого мира, вплоть до изгнания христианских символов и замены их какими-то полуязыческими полуиндуистскими символами - вплоть до порицания национального прошлого „святой

    Руси“» (газ. «Народное дело», Ревель, 1921, 3 февраля, № 25(149); подпись: Л.П.).

    М.О.Цетлин, также памятуя о трехлетнем сроке, прошедшем со времени создания «Инонии» до ее выпуска в Берлине, высказался следующим образом: «Поэма „Инония“ очень талантлива, очень ритмична и образна. Напрасно осмеяно в газетах столько нашумевшее мистическое „божье теление“. Те, кто знали по прежним стихам Есенина про его страстную истинно крестьянскую любовь к коровам,- не удивятся, что именно этот образ явился у поэта для символа таинственного рождения в мире нового, в данном случае - страны Инонии. Поэт, видно, искренне вспыхнул радостным ожиданием нового мира. Увы, теперь мы знаем, во что преобразилась эта крестьянская „Инония“ и что стало с ее хатами и нивами. Но ведь тогда этого еще не было видно» (журн. «Современные записки», Париж, 1921, <кн.> III, 27 февраля, с. 250-251).

    На «сектантски-хлыстовскую» стихию поэмы обратили внимание П.Н.Савицкий (журн. «Русская мысль», София, 1921, кн. I/II, с. 224; подпись: Петроник), М.Л.Слоним (газ. «Воля России», Прага, 1921, 3 февраля, № 119; подпись: М.Сл.), А.С.Ященко (журн. «Русская книга», Берлин, 1921, № 3, март, с. 10).

    Наиболее развернутым откликом на есенинскую поэму в тогдашней зарубежной русской печати стала статья А.Киселева «Мессианство в новой русской поэзии: „Пророк Есенин Сергей“». Ее автор, в частности, писал: «Я уверен, что большинству из читающих „Инонию“ в первый раз она не понравится. <...> Но <...> даже наиболее возмущенные, наиболее недоумевающие должны будут сделать некоторое усилие, чтобы стряхнуть с себя обаяние ее угловатой силы. <...> Кто даст себе труд внимательно прочесть „Инонию“, тот поразится ее мрачным огнем.

    <...> Поэт, пришедший из темных низов, с периферии социального круга, чтобы перевернуть мир и оставить на нем следы „нового вознесения“, не мог втиснуть своей поэтической проповеди в старые, школьные, вылощенные формы. Они убили бы его вдохновение, стеснили бы его, как шнурованные башмаки стеснили бы Иеремию. <...> Характерные рубящие перебои ритма и мрачные, глухие ассонансы, шипящие и свистящие аллитерации <...>, обилие рифм, построенных на отдаленных созвучиях (гибели - библии, кионах я - Инония), диссонансы (Радонеж - залежи, погибнете - выгибью), навязчивые представления, как „прободать“ или „проклевать“, постоянные „говорю вам“ - все это дает свой своеобразный стиль, свою поэтическую манеру, дикую художественность, потрясающую, как музыка бури. Мы забываем, как Есенин грозит нам:

    Пятками  с  облаков  свесюсь (sic!),
    Прокопытю души, как  лось,

    и готовы верить ему, когда он говорит:

    Грозовой  расплескались вьюгою
    От  плечей  моих  восемь крыл.

    <...> Обращаясь к старому миру, олицетворенному в виде Америки, технически мощной, но слабой своею бездушностью и безверием, поэт еще раз ставит русскую тему о примате религиозно-этических ценностей над ценностями материальной культуры. Эта культура несет в себе зародыши гибели, опустошения души, упирающейся в бессмысленное накопление, ибо „проволочные лучи“, которыми культура опутала землю, „не осветят пришествия“ нового Бога. <...>

    Таковы пророчества Есенина. Напрасно было бы, конечно, искать в его замечательной „Инонии“ предсказаний конкретных исторических событий. Она вся вращается в сфере религиозно-социальных идей, облеченных в тяжелые символы. Исторические события развиваются, не считаясь с пророчествами. Но что мы стоим на великом переломе, что в душе нового человека назревают новые ценности, без которых „нечем жить“,- в этой основной мысли „Инонии“ ее значение, переходящее за грани текущего дня» (газ. «Путь», Гельсингфорс, 1921, 31 марта и 1 апреля, №№ 32 и 33).

    В то же время Ф.В.Иванов, размышляя об особенностях лирической поэзии Есенина («Мягкий, женственный, <...>, тихой поступью монашки идет он по дороге русской литературы. <...> Пейзаж его любимый - тихий вечер, настроение - грустное раздумье...»), пришел к такой оценке поэмы:

    «Неудачливость „Инонии“ - в свойстве дарования самого Есенина. От послушания - к богоборчеству. Это не его тема. Потому выкрики Есенина в „Инонии“ не действуют. <...> И Есенин чувствует свое бессилие. Поэма блещет преувеличенностью образов. Постоянное форсирование таланта. Крикнуть посильнее, чтобы скрыть свою собственную немощность. Напряженность в каждой строфе, в каждом слове <...>. И рядом маленький оазис в пустыне безнадежной революционной риторики, типичный в устах прежнего Есенина, творца „Триптиха“ и „Голубени“ <приведено начало четвертой главки „Инонии“>. <...> В „Триптихе“ - та же тема, что и в „Инонии“, но иной подход. В „Инонии“ - наигранное богоборчество. В „Триптихе“ - покорная женственная скорбь. <...> От Руси - к Инонии, от тихой веры к пафосу разрушения, от Китежа мечты родной к Китежу суровой действительности. Таков крестный путь Есенина. Опалит ли он крылья в разрушительном огне его или это новый искус таланта - покажет будущее» (газ. «Голос России», Берлин, 1921, 20 июля, № 714. Переиздано в кн. Ф.Иванова «Красный Парнас», Берлин, 1922, с. 62-66; вырезка из этой книги с вопросительными знаками на полях - Тетр. ГЛМ).

    Одновременно с берлинским изданием «Инонии» в Москве вышел в свет сборник П21, где также содержалась поэма. Рецензируя его, П.В.Пятницкий писал, что «Инонию» «нужно считать самым значительным стихотворением» (журн. «Книга и революция», Пб., 1921, № 7, январь, с. 55; подпись: Кий).

    К откликам на П21 можно отнести также открытое письмо В.Г.Шершеневича, адресованное «в град ИНОНИЮ. Улица Индикоплова. Сергею Александровичу Есенину», где среди рассуждений о есенинской поэзии имелось и содержавшее долю яда: «Самой твоей характерной чертой является строительство нового образа, поскольку он помогает строительству нового мира, хотя бы мира несуществующего. <...> Когда не хватает образа, ты просто заменяешь словом „иной“ или „новый“ <следует целая страница из строк революционных поэм Есенина, примерно половина которых взята из „Инонии“>. И так далее, до бесконечности» (в кн. В.Шершеневича «Кому я жму руку», <М., 1921>, с. 42-44).

    После выступлений поэта за границей (1922-1923 годы) и выхода в свет Грж. к уже имевшимся зарубежным отзывам об «Инонии» прибавились и другие. Эти высказывания (большей частью варьировавшие то, что было написано о поэме ранее) были сделаны И.Г.Эренбургом (в его кн. «Портреты русских поэтов», Берлин, 1922, с. 82; вырезка - Тетр. ГЛМ), Ю.В.Офросимовым (газ. «Руль», Берлин, 1922, 18 июня, № 481; вырезка - Тетр. ГЛМ), Е.С.Шевченко (газ. «За свободу!», Варшава, 1922, 4 октября, № 271; подпись: Е.Ш.), А.В.Бахрахом (газ. «Дни», Берлин, 1922, 24 декабря, № 48, а также лит. альманах «Струги», кн. 1, Берлин, 1923, с. 204; вырезка - Тетр. ГЛМ), С.Я.Алымовым (журн. «Гонг», Харбин, 1923, № 2, март, с. 22; подпись: Арум), Н.Брянчаниновым (журн. «La Nouvelle Revue», Paris, 1923, Mai 15, p. 106; подпись: N. Brian Chaninov), К.В.Мочульским (газ. «Звено», Париж, 1923, 3 сентября, № 31). В то же время появился дополнительный оттенок трактовки есенинского богоборчества. Е.В.Аничков писал: «...не случайно, что упорно, с надрывом, точно сознательно преследуя какую-то неясную цель, богохульствует Есенин. <...> В самом деле, никогда не богохульствует безразличный к вере. Зачем бы он стал? Да и вышло бы бледно, не говоря уже о том, что это не доставило бы ему никакого удовольствия. Богохульствует богоборец: богоборец же всегда носит покаяние в сердце своем. Это не решающееся высказаться покаяние богохульников и вычитываешь из бахвальства стихов...» (в его кн. «Новая русская поэзия», Берлин, 1923, с. 141-142). Чуть позже в таком же духе высказался П.Д.Жуков (журн. «Зори», Пг., 1923, № 2, 18 ноября, с. 10).

    В 1924-1925 годах более или менее беглые упоминания «Инонии» содержались в работах о Есенине таких авторов, как Л.И.Повицкий (газ. «Трудовой Батум», 1924, 8 июня, № 128), И.В.Грузинов (Гост., 1924, № 1(3), с. <17>), Г.Лелевич (журн. «Октябрь», М., 1924, № 3, сентябрь-октябрь, с. 181; вырезка - Тетр. ГЛМ), А.Б.Селиханович (Бак. раб., 1924, 25 сентября, № 217; вырезка - Тетр. ГЛМ), В.Л.Львов-Рогачевский (в его кн. «Новейшая русская литература». 2-е изд., испр. и доп., М. (обл.: М.- Л.), 1924, с. 319-320), Б.Маковский (газ. «Полесская правда», Гомель, 1925, 17 мая, № 111; вырезка - Тетр. ГЛМ), И.С.Ежов (в кн.: «Русская поэзия XX века: Антология», М., 1925, с. XLVI). Лишь А.К.Воронский (в своем литературном портрете Есенина) уделил «Инонии» много внимания:

    «Революция во многом все-таки преобразила поэта. Она выветрила из него затхлую, плесенную церковность: „Проклинаю я дыхание Китежа <и т.д.>“. Это - хорошо по существу: с Китежем и с часословом в эпоху социальной революции, в век сверхкапитализма и сверхимпериализма далеко не уедешь. Но старый Китеж можно подменить новым, вместо древнего часослова можно попытаться написать другой, свой. Так оно на самом деле и есть у Есенина. <...> для Есенина его рай, его „Инония“ - не метафора, не сказка, не поэтическая вольность, а ожидаемое будущее.

    <...> „Инония“ представляет значительный шаг вперед, так как знаменует отход от церковности к реальному миру. <...> „Инония“ Есенина есть идеал нашего мелкого трудового собственника-крестьянина. Века крепостного, помещичьего, полицейского гнета воспитали в нем жажду покончить со старым <...>. Эта жажда лучшего, иного, несомненно, в борьбе с царизмом, с крепостничеством сыграла крупнейшую и благотворнейшую роль. Своеобразно, с мистикой, в нарочитых, имажинистских образах Есенин отразил это в своих стихах об „Инонии“, прокляв „Радонеж“ и „тело Христово“.

    <...> Революция наша, безусловно, несет крестьянству избавление не только от гнета помещика и царской опричнины, но и от капитализма, но несет его совсем по-иному, чем полагал Есенин. Рабочий, руководящий революцией, уничтожая капитализм, совсем не намерен отказать в гостеприимстве железному гостю. Наоборот, его социализм - индустриальный, совсем непохожий на примитивную мужицкую „Инонию“ с сыченой брагой» (Кр. новь, 1924, № 1, январь-февраль, с. 276-279).

    Спустя почти полтора года, полемизируя с А.К.Воронским, А.А.Туринцев, в частности, отмечал: «...сказав:

    Я  иным  Тебя,  Господи,  сделаю,
    Чтобы  зрел  мой  цветочный  луг,

    неминуемо - „Проклинаю я дыхание Китежа и все лощины его дорог“, но сейчас же, сейчас же - „обещаю Вам град Инонию, где живет Божество живых“. Нет, сколько бы ни извинялся Есенин <...> за „самый щекотливый этап“ свой - религиозность, сколько бы ни просил читателя „относиться ко всем его Иисусам, Божьим Матерям и Миколам как к сказочному в поэзии“ {Цитаты из предисловия поэта (1 января 1924) к несостоявшемуся двухтомному собранию сочинений приведены здесь по очерку А.К.Воронского (Кр. новь, 1924, № 1, январь-февраль, с. 273)}, для нас ясно: весь религиозный строй души его к куцему позитивизму сведен быть не может. И после того, как одержимое требование преображения, жажда обрести немедленно же обетованную Инонию чуда не произвели - отчаяния, богоотступничества - нет. По-прежнему взыскует он нездешних „неведомых пределов“. Неизменна его религиозная устремленность, порыв к Божеству...» (журн. «Своими путями», Прага, 1925, № 6/7, май-июнь, с. 26).

    С иронией изложил содержание поэмы В.А.Красильников в статье «Сергей Есенин»: «Необходима революция неба <...> - пора растрясти и всколыхнуть миры... Начать революцию следует немедленно. Задача сегодняшнего дня - свержение всех окопавшихся на небе и на земле, как-то: вылизать на иконах лики угодников и святых, снять штаны с Христа, крепко схватить за „белую гриву“ Саваофа и пр. и пр. ...Рук с угодниками не жалеть, веруя - в награду получишь град Инонию...» (ПиР, 1925, № 7, октябрь-ноябрь, с. 121). Но еще более пристрастно отнесся к «Инонии» и ее автору И.А.Бунин:

    «И вот, наконец, опять „крестьянин“ Есенин, чадо будто бы самой подлинной Руси, вирши которого, по уверению некоторых критиков, совсем будто бы „хлыстовские“ и вместе с тем „скифские“ (вероятно потому, что в них опять действуют ноги, ничуть, впрочем, не свидетельствующие о новой эре, а только напоминающие очень старую пословицу о свинье, посаженной за стол):

    Кометой  вытяну язык,
    До  Египта  раскорячу ноги...
    Богу выщиплю  бороду,
    Молюсь ему  матерщиною...
    Проклинаю дыхание Китежа,
    Обещаю  вам  Инонию...

    <...> Инония эта уже не совсем нова. Обещали ее и старшие братья Есениных, их предшественники, которые, при всем своем видимом многообразии, тоже носили на себе печать, в сущности, единую. Ведь уже давно славили „безумство храбрых“ (то есть золоторотцев) и над „каретой прошлого“ издевались. <...> Ведь блоковские стишки:

      Эх,  эх,  без  креста,
      Тратата! -

    есть тоже „инония“, и ведь это именно с Есениными, с „рожами“, во главе их, заставил Блок танцевать по пути в Инонию своего „Христосика в белом венчике из роз“. <...>

    „Я обещаю вам Инонию!“ - Но ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей миссианской самогонкой! А главное, все-то ты врешь, холоп, в угоду своему новому барину!» (газ. «Возрождение», Париж, 1925, 12 октября, № 132, выделено автором).

    Своего рода ответом И.А.Бунину стал анализ «Инонии» в контексте всего творчества Есенина, вскоре проведенный В.Ф.Ходасевичем:

    «Прямых проявлений вражды к христианству в поэзии Есенина до „Инонии“ не было,- потому что и не было к тому действительных оснований. По-видимому, Есенин даже считал себя христианином. Самое для него ценное, вера в высшее назначение мужицкой Руси, и в самом деле могло ужиться не только с его полуязычеством, полухристианством, но и с христианством подлинным. Если и сознавал Есенин кое-какие свои расхождения,- то только с христианством историческим.

    <...> Есенин в „Инонии“ отказался от христианства вообще, не только от „исторического“, а то, что свою новую истину он продолжает именовать Исусом, только „без креста и мук“,- с христианской точки зрения наиболее кощунственно. Отказался, быть может, с наивной легкостью, как перед тем наивно считал себя христианином,- но это не меняет самого факта.

    Другое дело - литературные достоинства „Инонии“. Поэма очень талантлива. Но для наслаждения ее достоинствами надобно в нее погрузиться, обладая чем-то вроде прочного водолазного наряда. Только запасшись таким нарядом, читатель духовно-безнаказанно сможет разглядеть соблазнительные красоты „Инонии“.

    „Инония“ была лебединой песней Есенина как поэта революции и чаемой новой правды. Заблуждался он или нет, сходились или не сходились в его писаниях логические концы с концами, худо ли, хорошо ли,- как ни судить, а несомненно, что Есенин высказывал, „выпевал“ многое из того, что носилось в тогдашнем катастрофическом воздухе. В этом смысле, если угодно, он действительно был „пророком“. Пророком своих и чужих заблуждений, несбывшихся упований, ошибок,- но пророком. С “Инонией“ он высказался весь, до конца. После нее ему, в сущности, сказать было нечего. Слово было за событиями. Инония реальная должна была настать - или не настать. По меньшей мере Россия должна была к ней двинуться - или не двинуться. <...> Раньше, чем многие другие, соблазненные дурманом военного коммунизма, он увидел, что дело не идет не только к Социализму с большой буквы, но даже и с самой маленькой. Понял, что на пути в Инонию большевики не попутчики. <...>

    История Есенина есть история заблуждений. Идеальной мужицкой Руси, в которую верил он, не было. Грядущая Инония, которая должна была сойти с неба на эту Русь,- не сошла и сойти не могла. <...> Он думал, что верует во Христа, а в действительности не веровал, но, отрекаясь от Него и кощунствуя, пережил всю муку и боль, как если бы веровал. <...>

    И, однако, сверх всех заблуждений и всех жизненных падений Есенина остается что-то, что глубоко привлекает к нему. Точно сквозь все эти заблуждения проходит какая-то огромная, драгоценная правда. Что же так привлекает к Есенину и какая это правда? Думаю, ответ ясен. Прекрасно и благородно в Есенине то, что он был бесконечно правдив в своем творчестве и пред своею совестью, что во всем доходил до конца, это не побоялся сознать ошибки, приняв на себя и то, на что соблазняли его другие... Правда же его - любовь к родине, пусть незрячая, но великая» (журн. «Современные записки», Париж,

    1926, <кн.> XXVI, с. 308-311, 312-313, 322; выделено автором).

  2. Пророк Иеремия «за 41 год своей пророческой жизни всюду был преследуем и гоним, зато после смерти, когда стали сбываться все его пророчества, он удостоился глубокого почитания иудеев. <...> Как памятники проповеднической деятельности прор<ока> Иеремии остались: 1) книга его имени; 2) книга Плач; и 3) Послание» («Полный православный богословский энциклопедический словарь», том I, СПб., <б.г.>, стб. 1037). Книга пророка Иеремии и Плач Иеремии входят в Ветхий Завет.

  3. Золотое словесное яйцо.- См. пояснение к заключительной строфе «Преображения» (с. 335).

  4. Индикоплов Козьма (Косма) - византийский купец и путешественник (VI век н.э.), автор сочинения «Христианская топография», где на основе Библии была изложена теория строения Вселенной.

  5. Чтобы поле... / / Выращало ульями злак, / / Чтобы зерна... / / Озлащали, как пчелы, мрак.- Эти строки прокомментированы (в связи с поэмой «Преображение» выше (с. 332-333).

  6. Стая туч... / / Слово стая... волков...- Мифологическое происхождение этого образа (с отсылкой к Аф. I, 736) впервые констатировал Б.В.Нейман (сб. «Художественный фольклор», М., 1929, <вып.> 4/5, с. 215).

  7. На реках вавилонских мы плакали.- Парафраза Пс. CXXXVI, 1.

  8. Говорю вам - вы все погибнете...- Ср.: «Нет, говорю вам; но если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк. XIII, 3 или 5).

  9. Олипий - Олипий (Алипий) Печерский; первое из имен русских иконописецев (XII век), дошедшее до наших дней. Впоследствии канонизирован.

  10. Не построить шляпками гвоздиными / / Сияние далеких звезд.- О мифопоэтическом источнике этого образа см. в пояснении к словам «Звездами вбитая высь» из «Иорданской голубицы» (с. 342).

  11. Слава в вышних Богу / / И на земле мир! - Слова из Лк. II, 14; при богослужении предшествуют шестопсалмию на утрени.

  12. Радуга, как лук.- Параллель этим словам в «Поэтических воззрениях...» (Аф. I, 349) обнаружена Б.В.Нейманом (сб. «Художественный фольклор», М., 1929, <вып.> 4/5, с. 215).

  13. Радуйся, Сионе...- начало стихиры на «Господи воззвах», поемой на 8-й глас субботнего богослужения малой вечерни («Православный богослужебный сборник», М., 1991, с. 145). Сион - гора в Иерусалиме; символически - царство Божие на небесах и на земле.

  14. Назарет - см. выше в примечаниях к «Певущему зову» (с. 297).

Варианты

Автограф ст. 1-2 (РГАЛИ):

Номер
строфы
Номер
варианта
Вариант

Посвящение
1-2
Посвящаю З.Н.Е<сениной>
Не устрашуся гибели,
Ни копий

Беловой автограф (РГАЛИ):

Номер
строфы
Номер
варианта
Вариант

Посвящение
отсутствует
29   Колокольные над Русью клики
31   Ныне,
как Петр Великий,
70   Прокогтялося в душу,
как нож
73-76   Ныне же,
как Петр Великий,
я
Рушу под тобою твердь.
Под гармоники пьяной клики
Заставлю плясать я смерть.
Между 148 и 149:


Опалю твои нивы и рощи,
Осушу все реки и моря.
Кобелем
Исхудалым, тощим
Завоет над землей заря.

Языком от колючей жажды
Будет синие лизать небеса
И, как ведра
в провал овражный,
Будет злые спускать глаза.

Но не зачерпнут в долине
Воды они,
Где бежал поток;
С сухой загрубелой глиной
Прикроет их дно песок.

И, кусая зубастой злостью
Железную на шее цепь,
Подохнет она,
и кости,
Как льдины, усеют степь.
{В Рж. к. этот фрагмент был набран в основном тексте поэмы, но затем вычеркнут автором}
151   Золотой пролетит сорокою

Зн. тр., 1918, 19 мая, № 205:

Номер
строфы
Номер
варианта
Вариант

61-72, 101-104, 109-172 отсутствуют.

Зн. тр., 1918, 19 мая, № 205; журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 2, май, с.1-4; П18:

Номер
строфы
Номер
варианта
Вариант

29, 31, 73-76 как в беловом автографе (РГАЛИ).
{В «Нашем пути» и П18 ст. 31 и 73 на ступеньки не расчленены}

Журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 2, май, с. 1:

Номер
строфы
Номер
варианта
Вариант

Посвящение
отсутствует

Журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 2, май, с. 3; П18; Рж. к.; П21:

Номер
строфы
Номер
варианта
Вариант
70 Как в беловом автографе (РГАЛИ):

Журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 2, май, с. 6; П18; Тел. (согласно Собр. ст., 4, 391); П21:
Между 148 и 149 текст, как в беловом автографе (РГАЛИ), исключая членение строк на ступеньки.

© 2000- NIV