Наши партнеры
Fcshahter.ru - Новые фото шахтер яркие кадры с матча порту шахтер фото.

Черный человек (примечания)

Поэма
Примечания
Варианты

  1. Черный человек — заглавие поэмы — традиционный мифологический образ в мировой литературе. Один из обликов, который принимает черт, — персонаж русской народной демонологии (см. «Указатель сюжетов русских быличек и бывальщин о мифологических персонажах». / Сост. С. Айвазян. — в кн.: Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975, с. 177—178, а также Максимов С. В. Куль хлеба. Нечистая, неведомая и крестная сила, ‹СПб., 1873—1903›, Смоленск, 1995, с. 246). В Толковом словаре В. Даля «черный» — нечистый, дьявол, черт — «олицетворение зла, враг рода человеческого, нечистый, нéкошный, черная сила, сатана, дьявол, лукавый» (Даль, 4, 597). В интерпретации славянской мифологии представителями так называемой «мифологической школы» «слово черный, противоположность которого „белому“ так резко запечатлелась в предании о Чернобоге и Белбоге, употребляется как эпитет злых духов. ‹...› С черными божествами было соединяемо все старое, безобразное, лукавое и злое; они враждебны жизни и ее нравственным основам» (Аф. I, 99, 100—101). Сказки и былички о черте Есенин знал с детства. Младшая сестра поэта А. А. Есенина вспоминала: «Жили мы по-гоголевски — с чертями, колдуньями, с приметами, поверьями» (Восп., 1, 92, см. также былички о колдунах, зеленом змее и прочей нечисти, бытовавшие в Константинове, в воспоминаниях Е. А. Есениной. Восп., 1, 39—41 и Панфилов 1, 209—232).

    Есенин, говоря о своей поэме, не раз обращал внимание на ее литературный источник — «Моцарта и Сальери» Пушкина (см. об этом выше, с. 696; заглавие поэмы «Черный человек» — прямая цитата из пушкинской маленькой трагедии), и тем самым подчеркивал, что в образе «черного человека» воплощены зависть и темные силы, мучающие и преследующие поэта, как пушкинского Моцарта (см. Ю. Л. Прокушев в его кн. «Сергей Есенин. Образ, стихи, эпоха», М., 1975, с. 309—310; Е. И. Наумов в его кн. «Сергей Есенин. Личность, Творчество. Эпоха», с. 219; Л. Г. Юдкевич в его кн. «Лирический герой Есенина», Казань, 1971, с. 196; А. С. Субботин в его кн. «О поэзии и поэтике», Свердловск, 1979, с. 179; В. Д. Федоров в сб. «В мире Есенина», с. 32 и др.). Современники сравнивали самого Есенина с Моцартом: «В поэзии он — Моцарт» (А. В. Бахрах — РЗЕ, 2, 32—33), с «высшим моцартовским началом, моцартовской стихиею» (Б. Л. Пастернак — Воспоминания-95, 502), а его поэзию — со «звоном моцартнейшей свирели» (Б. М. Зубакин — Письма, 423). В поэме «Черный человек» есть также созвучия с мыслями Пушкина о художнике и искусстве, изложенными в письмах к П. А. Вяземскому, которого поэт называл «милым ангелом или аггелом Асмодеем» (Пушкин, X, 70). См., например, письмо от второй половины ноября 1825 г.: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям всемогущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы; он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе. ‹...› Презирать — braver — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно» (Пушкин, X, 191). Подтверждением того, что Есенин внимательно читал письма Пушкина и при случае цитировал их, служат воспоминания современников (Н. В. Крандиевская-Толстая — Восп., 2, 17; В. И. Эрлих — Восп., 2, 349).

    Во время написания поэмы в поле зрения Есенина, вероятно, находились различные вариации образа черта, которые имелись в предшествующей литературе, и прежде всего в русской классике. Диалог с «черным человеком» напоминает ночной разговор Ивана Федоровича с «чертом», явившемся ему в бредовом видении в облике собственного двойника (часть 4, кн. 11, гл. IX «Черт. Кошмар Ивана Федоровича» из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» (Долгополов Л. Степень точности — журн. «Лит. обозрение», М., 1982, № 2, с. 101, ср. скрытые цитаты из текста романа в письмах Есенина к А. М. Сахарову от 1 июля 1922 г. и А. Б. Мариенгофу от 9 июля 1922 г.), а также «Двойника» Ф. М. Достоевского (Волков А. Художественные искания Есенина, с. 408—411). Источником образа «черного человека» называют также произведения Н. В. Гоголя, любимого писателя Есенина: образ «страшного старика», героя «Портрета», в основе которого «сказка про художника, продавшего свою душу дьяволу» (Марченко А. Поэтический мир Есенина, с. 180—186), а также «Ночь перед рождеством» и «Вий» (Субботин А. С. О поэзии и поэтике, с. 188). В научной литературе обосновано положение о том, что поэма Есенина восходит к многократно использованным фольклором и литературой притчам о черте, бесе, Мефистофеле, нечистом, «лукавом» — «Повесть о Горе-Злочастии», «Красный карбункул» И.-П. Гебеля, «Фауст» В. Гёте, «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда и др.(Субботин А. С. О поэзии и поэтике, с. 177—191; Марченко А. М. Поэтический мир Есенина, с. 165—166 и др.), а также к мифологическому архетипу «человек и его отражение» (больше известен как миф о Нарциссе) (см. об этом в статье Э. Б. Мекша в сб. «Вечные темы и образы в советской литературе», с. 52).

    Разрабатывая новую оригинальную трактовку традиционного образа, Есенин воплотил в нем не только злые силы, преследующие человека, но и отрицательные начала души героя. Есенин сближает Черного человека с героем, наделяя его даже внешним сходством. На этом основании большинство исследователей видят в нем двойника лирического героя и относят поэму к теме «двойничества» как результату внутренних противоречий личности, традиционной для мировой и в том числе русской литературы (см. Т. К. Савченко в сб. «Есенин академический», с. 181—189; Л. Л. Бельская в ее кн. «Песенное слово», с. 131—143 и др.). Возможный литературный источник для формулы «черный человек», связанный с темой «двойничества», — «Записная книжка» К. Н. Батюшкова, где есть такие строки: «Недавно я имел случай познакомиться с странным человеком, каких много! ‹...› В нем два человека: один добр, прост, весел, услужлив, богобоязлив ‹...›; другой человек ‹...› — злой, коварный, завистливый, жадный ‹...›, мстительный, лукавый, сластолюбивый до излишества ‹...› Этот человек, то есть черный — прямой урод. Оба человека живут в одном теле... ‹...› Это я!» Тома собрания сочинений этого писателя издания 1885—1887 гг. были в библиотеке С. М. Городецкого, которой по приезде в Петроград пользовался Есенин» (Кошечкин С. Прескверный гость. — ВЛ, 1985, № 9, сент, с. 115).

    В научной литературе показана близость образа Черного человека с двойниками в поэзии поэтов-символистов А. Блока, А. Белого, В. Брюсова, К. Бальмонта (о Блоке см. т. 1 наст. изд., с. 442). «Alter ego Блока, как и Есенина (цикл „Страшный мир“), — писала Т. К. Савченко, — так же выходит из глуби зеркал: „Быть может, себя самого // Я встретил на глади зеркальной?“; и разговор с ним лирического героя — мучительная попытка разобраться в тайниках и темных закоулках собственной души, постичь самого себя» (сб. «Есенин академический», с. 181, см. также Н. Атаров — ВЛ, 1982, № 4, с. 94; А. Волков в его кн. «Художественные искания Есенина», с. 418—419). Имеется сходство «черного человека» с героем стихотворения А. Белого «Осень», стоящим перед разбитым зеркалом («небесным стеклом»), и есть факты в пользу того, что Есенин мог ознакомиться со стихотворением А. Белого при встречах с ним в Берлине в 1922 г., где тот готовил к изданию свои сборники стихов «После разлуки» (1922) и «Стихотворения» (1923) в том же издательстве З. И. Гржебина, где Есенин издал «Собрание стихов и поэм» (Л. Н. Малюкова в сб. «Проблемы советской поэзии». Вып. 2, Челябинск, 1974, с. 97—110). А. М. Марченко обратила внимание на перекличку «Черного человека» с поэмой П. Орешина «Метель» и лирикой имажинистов, особенно А. Б. Кусикова и В. Г. Шершеневича (Марченко А. Поэтический мир Есенина, с. 170—180).

    Типологическое сходство допускает различные сближения (совпадения). Среди источников, на которые сознательно ориентировался поэт, — произведения популярных в то время в России авторов: француза Альфреда де Мюссе, отмеченного вниманием Пушкина (см. его статью «Альфред де Мюссе» — Пушкин, VII, 209—211), и американца Эдгара По, с которыми Есенин сравнивал себя в письме к М. Л. Брагинскому в конце января 1923 г. в Нью-Йорке (см. выше, с. 690; впервые перекличка с произведением Э. По «Ворон» (1845) была отмечена А. Крученых в его кн. «Чорная тайна Есенина», с. 20). Особенно явной, содержащей полемический смысл и намеренно подчеркнутой по реалиям (человек, одетый в черное — собственное отражение, с которым постоянно встречается герой-поэт; время действия — декабрь; книга, в которую смотрит герой и призрак; воспоминание о женщине, которую любил поэт; ночная птица и метель за окном, а главное — сравнение воспоминаний о прошлом со службой водолаза) является перекличка «Черного человека» — прескверного гостя — с черным гостем из «Декабрьской ночи» А. де Мюссе (цикл «Ночи» — «Les Nuits», 1835—1837). (Подробнее см. Шубникова-Гусева Н. И. Французские источники «Черного человека» С. А. Есенина — журн. «Revue des Ětudes Slaves», Paris, 1995, t. LXVII/1, р. 127—140, и ее же «Его называли Франсуа Вийоном... Сергей Есенин и французские писатели» — журн. «Российская провинция», М., 1995, № 4, с. 30—39). Ср. слова, сказанные Есениным А. И. Тарасову-Родионову 23 декабря 1925 г.: «Оно ‹сердце› у меня очень болит и очень кричит. Только не по Альфреду Мюссе» (Материалы, 244. Судя по лексике, Есенин пользовался переводом А. Мысовской в изд.: Мюссе А. Избранные соч./пер. В. Е. Чешихина и др. СПб. 1901, Русская классная библиотека под ред. А. И. Чудинова, вып. XX). Современники неоднократно сравнивали Есенина с Мюссе, см. перефразировку известного афоризма А. Мюссе («Мой стакан мал, но я пью из своего стакана») применительно к Есенину в рец. В. Летнева на «Пугачева» (журн. «Казанский библиофил», 1922, № 3, с. 90); неопубликованные тезисы выступления Ю. Н. Тынянова (1927 г. — цит. в его сб. «Поэтика. История литературы. Кино». М., 1977, с. 501); Г. А. Адамович называл Есенина «советский Musset» (McVay Gordon. Георгий Адамович о Сергее Есенине. Новые материалы — журн. «Revue des Ětudes Slaves». Paris, 1995, t. LXVII/1, р. 158—159).

    Жизненный материал, отразившийся в поэме, также многообразен. Ряд исследователей ставит вопрос о прототипах «черного человека» в окружении Есенина тех лет, называя В. Г. Шершеневича и даже Н. А. Клюева, и толкуют поэму как «продуманный ответ тем, кто порочил нравственный облик Есенина и искажал его поэзию (как Крученых)». «В „Черном человеке“, — писал В. Г. Базанов, — не бред больного воображения, не галлюцинация, а защитительная речь, продуманный ответ тем, кто пытался скомпрометировать, нравственно уничтожить поэта. ‹...› Поэма „Черный человек“ написана под впечатлением пережитого, в минуты сильного эмоционального экстаза. Поэма слишком автобиографична, чтобы превращать ее в отвлеченное нравоучение, в обличение людских пороков, в ней слышится бунт против тех, кто преследует поэта» (Базанов В. Поэзия Сергея Есенина. — Есенин С. Стихотворения и поэмы, М., 1975, с. 18; см. также Марченко А. Поэтический мир Есенина, с. 201).

    В тексте имеется также косвенное сравнение «черного человека» с монахом («И, гнусавя надо мной, // Как над усопшим монах...» Ср. также в 4 главе «Пугачева»: «Это осень, как старый оборванный монах, // Пророчит кому-то о погибели веще»), одеяние которого обыкновенно черное (ср. «Черный монах» А. П. Чехова (1894) — источник впервые отмечен А. Крученых в его кн. «Чорная тайна Есенина», с. 20). М. Никё соотносит монаха — «черного человека» с Монахом — деревенским прозвищем молодого Есенина (РЛ, 1990, № 2, с. 196).

    Так же зеркально — на сочетании противоположных значений и обращении к разнородным источникам — построены и другие образы поэмы.

  2. Черный человек (с. 188) — журн. «Новый мир», М, 1926, кн. 1, янв., с. 5—9; Красная газ. Веч. вып., Л., 1926, 26 янв., № 23, ст. 1—26, 103—110, 127—158; Бак. раб., 1926, 29 янв., № 25.

    Печатается по наб. экз. (список, выполненный С. А. Толстой-Есениной) с учетом авторских интонационных знаков препинания, выявленных при сопоставлении автографа и имеющихся списков I—VI. Написание «чорный» не сохраняется (так же, как в словах «чорт», «Пугачов» и др.).

    В наб. экз. имеется исправление в ст. 10: вместо «ноги» — «ночи», воспроизведенное в гранках Собр. ст. Это исправление в текст не вносится, так как неизвестно, кем оно сделано. В т. 3 Собр. ст. было напечатано «ноги», что соответствует беловому автографу (см. об этом ниже).

    Известно восемь рукописных источников поэмы.

    Черновой автограф одной из редакций заключительной части текста (ГЛМ), ст. 101—126, 143—158, начиная со слов «Приподняв свой цилиндр...», без заглавия, подписи и даты — на двух непронумерованных листках, представляющих собой неровно разорванный пополам лист двойного формата.

    Судя по почерку, сначала отработаны ст. 101—112 на первом листке и 143—158 на втором, затем они дополнены ст. 113—126, вписанными на первом листке.

    Беловой автограф с авторской правкой, без даты (РГАЛИ) выполнен карандашом. На последнем листе помета рукой С. А. Толстой-Есениной, сделанная чернилами: «Записано и закончено 12 и 13 ноября 1925 г. Москва». Первоначально текст поэмы был разделен на две части: после десятой строфы проставлена отбивка звездочками, которая затем зачеркнута вместе с одиннадцатой строфой — «Друг мой, друг мой, // Я знаю, что это бред...» (см. с. 432 наст. т.).

    Исправления в ст. 131—132 «Жил мальчик // В простой крестьянской семье...» сделаны, вероятно, после записи всего текста. Тогда же на полях против шестой и после семнадцатой строф проставлены галочки, которыми автор указал намеченные им дальнейшие изменения текста, зафиксированные в списках, выполненных С. А. Толстой-Есениной.

    Известно шесть списков поэмы, выполненных С. А. Толстой-Есениной. Три списка (I, II, VI) на нелинованной бумаге являются рабочими. Три других списка (III, IV, V) на линованной бумаге предназначались для печати. По наличию изменений текста, пунктуации, пометам, форме записи, палеографическим особенностям (в т. ч. сорту и формату бумаги) можно судить о последовательности их исполнения, что и легло в основу их нумерации, принятой в наст. изд.

    Список I (ГЛМ) не датирован. На первой странице — помета С. А. Толстой-Есениной: «Переписано с первоначального черновика. Исправления (вставка и слитье строк) сделаны по приказанью Сергея. С. Е.» Эта помета проясняет изменения, внесенные в текст (появление одиннадцатой и восемнадцатой строф, возвращение к первоначальному варианту в ст. 131—132, объединение ст. 3 и 63, разделенных в автографе на полустишия, и окончательное графическое оформление композиции — строки точек после десятой и девятнадцатой строф).

    Список II (ГЛМ) не датирован. Хранится в обложке из листа двойного формата с надписью С. А. Толстой-Есениной:

    «Переписанные разными лицами:

    1) Письмо Горькому

    2) „Чорный человек“

    3) „Такая ночь. Я не могу“

    4) „Не гляди на меня с упреком“

    5) „Ты меня не любишь“

    6) „С головы упал мой первый волос“

    7) Надпись на книге „Голубень“ Герасимову».

    Позиции 1, 6, 7 зачеркнуты, 2, 3, 4, 5, 6 — взяты в скобку и помечены С. А. Толстой-Есениной: «Было проверено С. А. Есениным». В папке сохранился лишь список «Черного человека».

    В тексте сделана одна поправка, которая была и в первом списке — объединение («слитье») ст. 3. В одиннадцатой строфе — рефрене первой — аналогичная поправка отсутствует (в автографе этой строфы не было).

    Список II имеет помету карандашом на обороте последнего листа рукой С. А. Толстой-Есениной: «Из архива С. А. Есенина от Екатерины Александровны Есениной, 28 XII—29».

    Списки III, IV и V предназначались для трех изданий: Бак. раб. (ныне собрание Ю. А. Паркаева), Собр. ст. (наб. экз., ГЛМ) и журн. «Новый мир» (ИМЛИ); выполнены вслед за списком II.

    Время исполнения белового автографа и списков устанавливается по записям С. А. Толстой-Есениной в ее настольном календаре за 1925 г.:

    «12 ноября. Четверг. ‹...› „Черн‹ый› челов‹ек›“.

    13 ноября. Пятница. Конч‹ен?› „Черн‹ый› чел‹овек›“.

    14 ноября. Суббота. ‹...› В „Совр‹еменную› Росс‹ию›“. „Журналист“. Сдан „Черн‹ый› чел‹овек›“» (журн. «Наше наследие», М., 1995, № 34, с. 65, публ. Т. Г. Никифоровой; здесь воспроизведено по оригиналу, в котором места, взятые в ломаные скобки, не дописаны С. А. Толстой-Есениной — хранится в Гос. музее Л. Н. Толстого).

    Дневниковая запись С. А. Толстой-Есениной от 14 ноября 1932 г.: «Семь лет тому назад в этот вечер (14) он ‹Есенин› кончил „Черного человека“, пришел ко мне на диван, прочел его мне...» (там же, с. 68). Из процитированных записей С. А. Толстой-Есениной следует, что списки поэмы были сделаны с участием автора 13 и 14 ноября.

    Список VI имеет датировочную помету С. А. Толстой-Есениной «13 и 14 ноября 1925 г.» (Музей «Сергей Александрович Есенин», Вязьма, собрание П. Н. Пропалова). В ст. 10 первоначально написано: «Ей на шее-ноге», затем дефис зачеркнут и в слове «ноге» «е» исправлено на «и». О судьбе списка, который С. А. Толстая-Есенина подарила своей подруге М. Ф. Якушкиной (Татариновой), см. в работах П. Н. Пропалова (газ. «Вяземский вестник», 1995, 23 сент., № 111, а также в сб. «Столетие Сергея Есенина», с. 495—496).

    Скорее всего, потребность в списке появилась в связи с вопросами по тексту поэмы, возникшими в редакции «Нового мира», так как интонационные знаки препинания из этого списка (многоточия в ст. 26 и 27, восклицательные знаки в ст. 120 и 144 и тире в заключительной 158 ст. «И — разбитое зеркало...») были внесены красными чернилами в рукопись, находившуюся в редакции этого журнала.

    Судя по имеющимся фактам, некоторые современники сомневались в прочтении слова «ноги» в ст. 10.

    В списке III, отправленном в Бак. раб. в конце ноября 1925 г. (см. письмо С. А. Есенина к П. И. Чагину от 27 ноября 1925 г.), справа против ст. 10 было поставлено два вопросительных знака, между ними написано рукой неустановленного лица слово «ночи» и дважды подчеркнуто.

    В «Красной газете» ст. 10 напечатана в усеченном виде:

    Ей
    Маячить больше невмочь.

    Можно предположить, что сокращение проведено редакцией газеты, где в январе 1926 г. уже работал П. И. Чагин, переехавший к тому времени из Баку в Ленинград.

    В нерабочих гранках поэмы из «Нового мира» (РГАЛИ, ф. С. Б. Борисова) буква «г» в слове «ноги» исправлена дважды корректорским знаком простым и красным карандашом на «ч»; в печатном тексте «Нового мира» — «ноги».

    Существует мнение, что в автографе поэмы ст. 10 должна читаться «Ей на шее ночи» — см.: В. А. Вдовин (газ. «Лит. Россия», М., 1971, 14 мая, № 20, с. 14); В. Д. Федоров (журн. «Москва», 1973, № 1, с. 206—208); Е. В. Черносвитов (журн. «Дальний Восток», Хабаровск, 1991, № 6, с. 101—104) и полемику: В. И. Баранов (газ. «Лит. Россия», М., 1971, 18 июня, № 25, с. 15 и в его кн.: «Время — мысль — образ. Статьи о сов. лит.», Горький, 1973, с. 204—213); А. А. Волков (в его кн. «Художественные искания Есенина», М., 1979, с. 416—417); А. С. Субботин (сб. «Проблемы стиля и жанра в советской литературе», сб. 9, Свердловск (Уральский университет), 1976, с. 59—69 и в его кн. «О поэзии и поэтике», Свердловск, 1979, с. 187—191); С. П. Кошечкин (сб. «В мире Есенина», М., 1986, с. 383—384); А. М. Марченко (в ее кн. «Поэтический мир Есенина», М., 1989, с. 167—168). Подробнее о дискуссии см.: Н. И. Шубникова-Гусева. «Загадка десятой строки поэмы С. Есенина „Черный человек“» (сб. «Есенин академический», М., 1995, с. 74—92) и «Всего одна буква» (газ. «Автограф», М., 1996, № 1); Ю. Л. Прокушев «Всего одна буква: / Текстологические заметки Главного редактора / — («Столетие Сергея Есенина. Международный симпозиум. Есенинский сб. Вып. 3, М., 1997, с. 375—404).

    В процессе подготовки наст. изд. было проведено специальное текстологическое исследование белового автографа поэмы и установлено, что в ст. 10 написано «г», а не «ч»: «...букву „г“ Есенин писал так, что ее можно читать и как „г“, и как „ч“; а вот „ч“ везде такое, что его нельзя спутать с „г“. Стало быть, здесь не „ч“. А если так, остается одно: „Ей на шее ноги“» (Громова-Опульская Л. Д. Принципы современной текстологии и академическое издание Есенина. — Сб. «Есенин академический», с. 10). Этот вывод текстологов подтверждается тем, что С. А. Толстая-Есенина, хорошо знавшая почерк мужа, воспроизводила в спорной строке слово «ноги», а не «ночи» в шести списках. 14 ноября 1925 г. по окончании работы над поэмой Есенин читал ее С. А. Толстой-Есениной (см. журн. «Наше наследие», М., 1995, № 34, с. 68, а также статью Ю. Л. Прокушева в сб. «День поэзии 1975», М., 1975, с. 200).

    Поэма «Черный человек» автором не датирована. В наб. экз. третьего тома Собр. ст. дата не проставлена. В Собр. ст. поэма датирована «14 ноября 1925 г.» — днем завершения работы над текстом.

    Говоря об этой вещи, Есенин не раз подчеркивал, что «работал над ней два года». В ноябре 1925 г. поэт сказал об этом Н. Н. Асееву (Восп., 2, 315). Во время последней встречи с писателем А. И. Тарасовым-Родионовым 23 декабря 1925 г. перед отъездом в Ленинград Есенин в ответ на упрек: «Смотри до чего себя довел, до лечебницы, до „Черного человека“», ответил: «...„Черного человека“ я давно уже написал. Я после него еще много других вещей написал, и не в этом дело» (Материалы, 252, воспоминания датированы 10 янв. 1926 г.). В 1940 г. С. А. Толстая-Есенина отмечала: «По словам Есенина, он писал поэму за границей в 1922 или 1923 г.» (Восп., 2, 263). Спустя почти пятнадцать лет в беседе с Ю. Л. Прокушевым она говорила: «Замысел поэмы возник у Сергея в Америке. Его потряс цинизм, бесчеловечность увиденного, незащищенность Человека от черных сил зла. «Ты знаешь, Соня, это ужасно. Все эти биржевые дельцы — это не люди, это какие-то могильные черви. Это „черные человеки“» (сб. «День поэзии 1975», с. 200). Ср. зарубежные письма Есенина, в которых поэт дал отрицательную оценку современному западному обществу, «ужаснейшему царству мещанства, которое граничит с идиотизмом». В письме к А. Б. Мариенгофу от 12 ноября 1922 г. (The Waldorf-Astoria, New York): «...молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно ‹...› И правда, на кой черт людям нужна эта душа, которую у нас в России на пуды меряют». В письме к А. Б. Кусикову от 7 февраля 1923 г. (по пути из Нью-Йорка в Париж): «Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. ‹...› А теперь — теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь».

    Точными сведениями о времени создания «Черного человека» мы не располагаем. Но косвенные подтверждения тому, что Есенин работал над поэмой за рубежом в 1923 г., имеются.

    В апреле 1923 г. журнал «Россия» (М.—Пг., 1923, № 8, апр., с. 32), информируя читателей о возвращении Есенина из Нью-Йорка в Европу (февр. 1923), сообщал о написанных поэтом произведениях: цикле лирических стихотворений, «Стране Негодяев» и «Человеке в черной перчатке». Текст последнего произведения неизвестен и других прямых свидетельств об этой вещи нет. В пользу того, что упомянутое заглавие непосредственно связано с замыслом поэмы «Черный человек», говорят общий герой — «человек», совпадение основной, вынесенной в заглавие «меты» героя «черная перчатка» — «черный человек», а также общность многозначной семантики зеркала и перчатки (разбить зеркало — потерять перчатку — плохая примета; связь зеркала и перчаток с символикой оккультизма; «выворачиваю мир, как перчатку» (слова Есенина в изложении И. В. Грузинова. — Воспоминания-95, 248) — перевернутое изображение в зеркале и др. — см. подробнее: Шубникова-Гусева Н. И. Вопросы творческой истории и интерпретации поэмы Есенина «Черный человек». — Сб. «Canadien-American Slavic Studies», 1997, № 30). По наблюдениям Т. К. Савченко, «черный цвет, встречающийся относительно редко в поэзии Есенина, для него всегда концентрировал в себе все мрачное, уродливое, злое („черная горсть“ — „Я последний поэт деревни...“, 1920; „черная жуть“ — „Хулиган“, 1919; „черная жаба“ — „Мне осталась одна забава...“, 1923; „черная гибель“ — „Мир таинственный, мир мой древний...“, 1921; „черная лужа“ — „Сторона ль ты моя, сторона...“, 1921; „черная дорога“ — „Вижу сон. Дорога черная...“, 1925; метафора „вечер черные брови насопил“ в одноименном стихотворении, 1923)» (сб. «Есенин академический“, с. 186).

    В «Черном человеке» Есенин обратился прежде всего к национальной традиции и задумал свое произведение как полемическое по отношению к своим «собратьям» по имажинизму, у которых «нет чувства родины во всем широком смысле этого слова» (см. т. 5 наст. изд., с. 220). Заглавие «Человек в черной перчатке» также восходило к образу, популярному среди имажинистов. Одним из его источников могла быть пьеса В. Г. Шершеневича «Дама в черной перчатке. Американская мелодрама в 4 действиях» (1921. Авторизованная машинопись в твердом переплете. РГАЛИ, ф. В. Г. Шершеневича под заглавием «Дама в чорной перчатке». На обороте титула имеется помета неустановленного лица карандашом: «1921. Шла в Театре им. Сафонова»). Английский исследователь Г. Маквей считает, что заглавие «Человек в черной перчатке» «явно заимствовано у Шершеневича» (IE, 171).

    В феврале 1922 г. (Москва) состоялось публичное чтение пьесы в исполнении Шершеневича, в марте она была опубликована в издании ТМ и в мае поставлена

    Опытно-героическим театром Б. Фердинандова и позже Московским свободным балетом (Свободным балетом) Лукина (см. ТМ, 1922, № 26, 7—13 февр., с. 13; 1922, № 29, 28 февр., с. 19; 1922, № 31, 14—19 марта, с. 3; 1922, № 32, 21—26 марта, с. 3; 1922, № 39, 9—14 мая, с. 10—12; журн. «Зрелища», М., 1922, № 10, с. 21; № 43, с. 11; подробнее см.: IE, 291 и Шубникова-Гусева Н. И. Тайна Черного человека в творчестве Есенина. — Журн. «Лит. учеба», М., 1995, № 5—6, с. 112—124). Отзыв Г. А. Бениславской об этом спектакле см. в ее письме к А. Г. Назаровой (апр. 1922 — РГАЛИ, ф. К. Л. Зелинского).

    Есенин был не только знаком с этой пьесой, но, находясь за границей, по доверенности авторов подписал договорные условия с антерпренерами на постановку пьес «Дама в черной перчатке» В. Г. Шершеневича и «Заговор дураков» А. Б. Мариенгофа в Лондоне и Нью-Йорке. К тому времени пьесы были переведены на английский язык (ТМ, 1922, № 50, 25—30 июля, с. 13; см. также IE, 291).

    Пьеса Шершеневича посвящена популярной в те годы масонской тематике и мотивам двойников и двойничества. В быту имажинисты также обыгрывали символику и атрибутику масонства (ср. название объединения «Ассоциация вольнодумцев» и «Орден имажинистов», члены которого именовались Верховными мастерами Ордена имажинистов, а угловой диванчик в кафе «Стойло Пегаса» называли «ложей», о чем см. воспоминания Г. А. Бениславской — Материалы, 58).

    Перчатка как основная примета героя, вероятно, не удовлетворила Есенина потому, что для его современников она прочитывалась прежде всего в связи с популярной атрибутикой масонства. А Есенин противопоставлял свою точку зрения масонской религии и философии. Ему чужда не только идея заговора и насилия, но и попытка уединения, ухода в себя, желание масонов усовершенствовать или исправить природу человека «по циркулю разума» и подчинить чувства правилам и моральному долгу (недаром черный человек с такой иронией говорит о «дохлой и томной лирике»). Поэт из Рязани не может принять забвение национальных основ жизни, свойственное масонству, в том числе и русскому. В известном тексте поэмы «Черный человек» Есенин уделил особое внимание русской классике и славянской мифологии, прежде всего «Моцарту и Сальери» Пушкина, и противопоставил себя «черному человеку», одетому в костюм масона. Известно, что сюртук Есенин не носил, а предпочитал пушкинскую крылатку. В то же время цилиндр, сюртук, перчатки и трость — приметы масона XIX в. (см. Соколовская Т. О. Толковый перечень масонской коллекции. ‹Б. д.›, 1930—1940. Рукопись. ГЛМ, ф. 265).

    Сохранилось свидетельство, что Есенин «будто бы» интересовался розенкрейцерством (Захаров-Мэнский Н. Н. Только несколько слов... — Воспоминания-95, 182). В личной библиотеке Есенина действительно имелись книги Р. Штейнера «Мистерии древности и христианство», М., ‹1912›, Андрея Белого «Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности» (М., 1917) и Н. А. Бердяева «Смысл творчества: Опыт оправдания человека» (М., 1916), излагавших идеи крупнейших ученых-мистиков Я. Бёме, И. Экхардта и др. с подробными цитатами (см. списки ГМЗЕ). Кроме того, в период с 1918 по 1922 гг. поэт имел возможность пользоваться «уникальной коллекцией книг по масонству», принадлежавшей Александру Мелетьевичу (Мелентьевичу) Кожебаткину (1884—1942, см. энциклопедию «Книговедение», М., 1981, с. 280) — издателю, основателю и владельцу издательства «Альциона», одному из совладельцев книжной лавки «Магазин Трудовой Артели Художников Слова» (была открыта осенью 1919 г. по Б. Никитской, д. 15 Есениным и А. Б. Мариенгофом; см. Петрова Н. Поэты за прилавком — журн. «Книжная торговля», М., 1966, № 11, с. 40—41. Подробнее см.: Шубникова-Гусева Н. И. «Черный человек» Есенина, или Диалог с масонством. — «Российский литературоведческий журнал», М., № 11 (1997), с. 78—120).

    В пользу того, что первый вариант «Черного человека» был создан за рубежом, говорят также смысловые переклички поэмы с письмом еврейскому поэту Мани-Лейбу (М. Л. Брагинскому), в котором идет речь об инциденте, произошедшем в ночь с 27 на 28 января 1923 г. на квартире адресата в Нью-Йорке: «Все мы, поэты, — братья. Душа у нас одна, но по-разному она бывает больна у каждого из нас». В указанном письме Есенин сравнил себя с А. Мюссе и Э. По («у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе»), чьи произведения были в поле зрения Есенина, когда он писал «Черного человека» (см. с. 706).

    А. Б. Мариенгоф, В. Г. Шершеневич, И. В. Грузинов слышали поэму в исполнении автора осенью 1923 г. по его возвращении из-за рубежа (см., например, Мариенгоф А. Б. Роман без вранья, Л., 1927, с. 142). В декабре 1957 г. в Ленинграде А. Б. Мариенгоф, беседуя с С. П. Кошечкиным, еще раз подтвердил: «Был более ранний вариант „Черного человека“, привезенный Есениным из-за границы» (сб. «В мире Есенина», с. 378). «Читал мне Есенин „Черного человека“ не в первые же недели по приезде из-за границы, а при первой же встрече. Никритина была при этом» (Письма, 508). В комментариях к поэме С. А. Толстой-Есениной и Е. Н. Чеботаревской сказано: «С. С. Виноградская вспоминает, что вскоре после заграничной поездки Есенин читал ей „Чорного человека“ по рукописи» (Комментарий). С. А. Толстая-Есенина говорила также, что Есенин отдал «Черному человеку» «так много сил. Написал несколько вариантов поэмы» (сб. «День поэзии 1975», М., 1975, с. 200).

    Автограф раннего варианта поэмы до сих пор остается неизвестным. С. А. Толстая-Есенина отмечала в дневнике, что поэт сказал ей 14 ноября 1925 г. после чтения завершенной поэмы: «Он ‹«черный человек»› вышел не такой, какой был прежде, не такой страшный, потому что ему так хорошо со мной было в эти дни» (журн. «Наше наследие», М., 1995, № 34, с. 68).

    Сведения современников, слышавших ранний вариант поэмы в исполнении автора, неконкретны, противоречивы и порой недостоверны (Walter Duranty, в его кн. «I Write As I Please», London, 1935, р, 223—225; Allan Ross Macdougall в его кн. «Isadora. A Revolutionary in Art and Love», New York, 1960, р. 204; Claude McKay в его кн. «A Long Way from Home», New York, 1969, р. 188 (Copy right, 1937); подробнее см. IE, 207—208).

    М. Д. Ройзман вспоминал, что поэма «Черный человек», слышанная им, была «длинней, чем ее окончательный вариант. В конце ее лирический герой как бы освобождался от галлюцинаций, приходил в себя» (Восп., 1, 393). В. Ф. Наседкин также отмечал: «То, что вошло в собрание сочинений, — это один из вариантов. Я слышал от него другой вариант, кажется, сильнее изданного» (Восп., 2, 309).

    Другого мнения придерживался А. Б. Мариенгоф, который писал, что в окончательный текст Есенин внес поправки «не очень значительные» (в его кн. «Роман без вранья», Л., 1927, с. 142).

    Воспоминания современников говорят о том, что замысел поэмы сложился задолго до ее написания. Например, сцена с зеркалом «проигрывалась» поэтом в различных вариантах еще в 1922 г., до поездки за рубеж и в последующие годы, вплоть до последних дней жизни. И. И. Шнейдер, помогавший А. Дункан в организации школы танца в Москве в 1921—1922 гг., вспоминал: «На высоком, от пола до потолка, узком зеркале, стоявшем в комнате Айседоры, виднелся нестертый след нашей с Есениным шутки над Айседорой: пучок расходившихся линий, нанесенных кусочком мыла, давал иллюзию разбитого трюмо. Мыло так и осталось лежать на мраморном подоконнике» (Шнейдер И. Встречи с Есениным: Воспоминания, М., 1965, с. 36). В. Ф. Наседкин вспоминал о работе Есенина над поэмой в последний год его жизни: «Эта жуткая лирическая исповедь требовала от него колоссального напряжения и самонаблюдения. Я дважды заставал его пьяным в цилиндре и с тростью перед большим зеркалом с непередаваемой нечеловеческой усмешкой, разговаривавшим со своим двойником-отражением или молча наблюдавшим за собою и как бы прислушивающимся к самому себе» (Материалы, 233—234).

    Н. Н. Асееву Есенин говорил, что напечатать поэму «нигде не может, что редактора от нее отказываются» (Восп., 2, 315). Есенин действительно хотел напечатать «Черного человека» в 1924 г. Подтверждение этому — надпись рукой поэта на обратной стороне обложки макета книги «Москва кабацкая», датированного автором 1924 г.: «Готовится к печати: Есенин — „Любовь хулигана“, „Чорный человек“, „Страна Негодяев“, „Россияне“ (сборник), „Миклашевская (монография)“» (РГАЛИ).

    «В ноябре 1925 года, — писала С. А. Толстая-Есенина, — редакция журнала „Новый мир“ обратилась к Есенину с просьбой дать новую большую вещь. Новых вещей не было, и Есенин решил напечатать „Черного человека“. Он работал над поэмой в течение двух вечеров 12 и 13 ноября. Рукопись испещрена многочисленными поправками...» (Восп., 2, 263). 14 ноября поэма была сдана в печать (о соответствующей календарной помете С. А. Толстой-Есениной см. выше, с. 682).

    Вопрос датировки поэмы является дискуссионным. Большинство исследователей относят ее создание к 1922—1923 гг. Сопоставляя «Черного человека» с «драмой» «Страна Негодяев», П. Ф. Юшин делал вывод, что поэма была «крайне необходимой ‹...› подготовкой» для создания драмы и постановки темы „негодяев“ в творчестве Есенина и поэтому предшествовала „Стране Негодяев“» (в его кн. «Сергей Есенин: Идейно-творческая эволюция», М., 1969, с. 300). Л. Л. Бельская склонна к тому, что в «Черном человеке» Есенин более бескомпромиссно и решительно порывает с поэтизацией анархизма и индивидуализма, чем в «Стране Негодяев», и высказывает предположение, что поэма «Черный человек» не предшествовала пьесе, а была «завершена позже ее, вероятно, сразу после приезда на родину в 1923 году» (в ее кн. «Песенное слово»: Поэтическое мастерство Сергея Есенина, М., 1990, с. 141). Мнения о том, что поэма «Черный человек» в своем первоначальном виде сложилась уже к моменту возвращения Есенина из-за границы, придерживаются С. П. Кошечкин (сб. «В мире Есенина», с. 376—387) и Е. И. Наумов (в его кн. «Сергей Есенин. Личность. Творчество. Эпоха», Л., 1973, с. 218—221). К имажинистскому периоду творчества Есенина относит «Черного человека» А. М. Марченко (см. в ее кн. «Поэтический мир Есенина», с. 166—189), видя в поэме элемент литературной полемики. А. С. Субботин, основываясь на биографических параллелях (любовь и разрыв с Дункан, «образные отзвуки» батумской зимы: яблони в саду, снегопад и т. д.), датировал поэму 1924—1925 гг. (Субботин А. С. О поэзии и поэтике. Свердловск, 1979, с. 177—190).

    Ю. Л. Прокушев в комментариях к поэме (Есенин III (1978), с. 282—284) и А. А. Волков в кн. «Художественные искания Есенина» (с. 405) принимают во внимание ту большую работу по окончательной отделке поэмы, которую Есенин провел 12—14 ноября 1925 г. и показывают, что время создания поэмы не укладывается в узкие хронологические рамки.

    В библиографическом указателе В. В. Базанова и А. П. Ломана (ИРЛИ) время написания поэмы обозначено 1923—13 ноября 1925 г.

    В наст. изд. принята дата, уточненная на основе документальных свидетельств С. А. Толстой-Есениной: ‹1923 —›14 ноября 1925 г. Поскольку сохранился текст лишь 1925 г., дата завершения становится основной, и поэма «Черный человек» помещается в конце тома.

    Творческая история поэмы говорит о том, что Есенин вынашивал ее долго и мучительно. Основные идеи возникли задолго до написания и были подготовлены всем предшествующим творчеством поэта. Отсюда множество перекличек с собственными произведениями в тексте «Черного человека» (см. реальный коммент.) Ср. также в письмах к Г. А. Панфилову и М. П. Бальзамовой 1913—1914 гг. — «Я есть ты.‹...›Если бы люди понимали это... Не стали бы восстанавливать истину насилием, ибо это уже не есть истина». «Я ‹...› продал свою душу черту, — и все за талант»). «Формула „Я есть ты“, — отмечает польский исследователь Е. Шокальски, — это, по всей видимости, неточный перевод „великого изречения“ Упанишад „Там твам аси“ („Это ты еси“). ‹...› Есенин тут явно обращается к кругу представлений брахманизма и теософии» (сб. «Есенин академический», с. 165). Эти идеи были в поле зрения поэта во время работы над «Черным человеком».

    В статье «Ключи Марии», написанной в 1918 г., Есенин, размышляя о «религии мысли нашего народа», находил в ней общее с мифологией Востока. Здесь же поэт обратил внимание на «скрытую веру в переселение души» и дал оригинальное толкование идее двойничества, получившей отражение в «Черном человеке» (см. т. 5 наст. изд., с. 186—220). Ср. также строки из стихотворения «День ушел, убавилась черта...» (1916. «Где-то в поле чистом, у межи, // Оторвал я тень свою от тела» — т. 4 наст. изд, с. 148—149) и «Метель» (1924. «Себя усопшего // В гробу я вижу» — т. 2 наст. изд., с. 151).

    Символика зеркала и зеркальности, составляющая основу философского сюжета «Черного человека», также была всегда свойственна поэзии Есенина. Функцию зеркала выполняли «зеркало залива», «синие затоны озер», «озерное стекло», «оконное стекло»: «Отражаясь, березы ломались в пруду» (т. 1 наст. изд., с. 27); «Смолкшим колоколом над прудом // Опрокинулся отчий дом» (т. 1 наст. изд., с. 76); «В черной луже продрогший фонарь // Отражает безгубую голову» (т. 1 наст. изд., с. 159); «В синих отражаюсь затонах // Далеких моих озер. // Вижу тебя, Инония, // С золотыми шапками гор» (т. 2 наст. изд., с. 67); «Копны и стога огней кружились над зданиями, громадины с суровой мощью вздрагивали в зеркале залива» (т. 5 наст. изд., с. 164) и др. Ср. также строки из стихотворения «Мне осталась одна забава...» (1923, «Но коль черти в душе гнездились — // Значит, ангелы жили в ней» — т. 1 наст. изд., с. 186), в котором, по мнению Э. Б. Мекша, дан христианско-апокрифический вариант идеи двойничества (сб. «Вечные темы и образы в советской литературе», Грозный, 1989, с. 52).

    Французский исследователь М. Никё обратил внимание на то, что «для обозначения этой „нечисти“, этих „чертей“ есть как раз у Есенина специальный термин — аггелизм. ‹...› Термин „аггелизм“ появился у Есенина в 1918 году не без влияния С. Клычкова, который остро ощущал, особенно с войны 1914 года, наличие разрушительных сил в мире и в человеке» (РЛ, 1990, № 2, с. 195; см. также журн. «Cahiers du Monde russe et soviétique», 1973, XVIII (1—2), р. 33—60). Есенин рассказывал И. Н. Розанову: «Одно время сблизился с Сергеем Клычковым, поэтом очень близким мне по духу. Тогда я писал „Ключи Марии“ и собирался вместе с ним объявить себя приверженцем нового течения „Аггелизм“, не „ангелизм“, а через два „г“» (Розанов И. Н. Есенин о себе и других, М., 1926, с. 17). М. Никё писал, что «слово аггел, как ангел, восходит к греческому аггелос, но употребляется в противопоставлении слову ангел: аггелы — это „падшие ангелы“, соратники дьявола. Это слово встречается в церковнославянском переводе Библии („Михаилъ и аггли его брань сотвориша со зміемъ, и змій брася, и аггели его“ (Апокалипсис, XII, 7) и в духовных стихах (Безсонов П. Калики перехожие. Сб. стихов и исследований. М., 1863, Вып. 5, с. 129, 142, 201, 216; М., 1864. Вып. 6, с. 75, 77, 81). Оба эти источника хорошо знал Есенин ‹см. автобиографию 1924 г., т. 7, кн. 1 наст. изд.›. В церковнославянских текстах титло отличало „хороших“ ангелов от плохих („аггелов“): аг̃глъ (или ан̃глъ) — аггелъ (ангелъ)». Здесь же указано употребление слова аггел с данным значением у Н. Ф. Федорова («Вопрос о братстве или родстве...», прим. 20), А. П. Чехова («Винт»), М. Булгакова («Белая гвардия», гл. 19) и, что особенно важно, в письме Пушкина к П. А. Вяземскому от 4 ноября 1823 г., где он называл своего адресата одновременно ангелом и аггелом (РЛ, 1990, № 2, с. 195).

    С. А. Толстая-Есенина писала: «Говоря об этой вещи, он ‹Есенин› не раз упоминал о влиянии на нее пушкинского „Моцарта и Сальери“» (Восп., 2, 263). Есенин имел в виду не только вторую сцену маленькой трагедии (действие происходит в трактире), ср.:

    Мне день и ночь покоя не дает
    Мой черный человек. За мною всюду
    Как тень он гонится.

           (Пушкин, V, 365), —

    но прежде всего основную мысль пушкинской вещи:

    А гении и злодейство —
    Две вещи несовместные

            (Пушкин, V, 368).

    Как известно, Есенин «с особым преклонением относился к Пушкину» (Старцев И. И. — Восп., 1, 411, см. также коммент. наст. т., с. 664, 667—668). С юных лет Есенин прекрасно знал произведения Пушкина и перечитывал их на протяжении всей жизни (Восп., 1, 138, 142, 393). В. А. Мануйлов, который встречался с Есениным в 1921—1922 и 1924—1925 гг., вспоминал: «Есенин любил Пушкина больше всех поэтов в мире. И не только его поэзию, прозу, драматургию, он любил Пушкина-человека. Это был самый светлый, самый дорогой его идеал» (Восп., 2, 182). По словам И. В. Грузинова, Есенин «играл в Пушкина», подражал ему даже внешне. 1923 г.: «Есенин в пушкинском испанском плаще, в цилиндре. Играет в Пушкина. ‹...› Непрерывно разговариваем. Вполголоса: о славе, о Пушкине» (Восп., 1, 355. См. также: Эрлих В. И. Восп., 2, 325; Воронский А. К. Восп., 2, 70; Миклашевская А. Л. Восп., 2, 86; о Пушкине — т. 1 наст. изд., с. 620—621).

    Есенин, как отметил Н. Н. Асеев, «очень ценил» поэму «Черный человек» (в его кн. «Дневник поэта», Л., 1929, с. 174) и считал, что «это лучшее, что он когда-нибудь сделал» (Восп., 2, 315). В ноябре 1925 г. на вопрос Н. Н. Асеева, «почему он не работает над вещами, подобными этой, а предпочитает коротенькие романсового типа вещи, слишком легковесные для его дарования, Есенин ответил: „А вот настоящая вещь — не нравится! ‹...› Никто тебя знать не будет, если не писать лирики ‹...› Вот так Пастернаком и проживешь!“» (Восп., 2, 315—316).

    В письме П. И. Чагину от 27 ноября 1925 г. Есенин писал: «Посылаю тебе „Черного человека“. Прочти и подумай, за что мы боремся, ложась в постели?..»

    Современники вспоминали, что поэт читал «Черного человека» в 1923 г. и в последующие годы, особенно часто в последние дни своей жизни. Среди слышавших это чтение были А. Б. Мариенгоф, В. Г. Шершеневич, И. В. Грузинов, Н. Е. и Б. Р. Эрдманы, Г. Б. Якулов, А. Л. Миклашевская, Н. Н. Никитин, С. С. Виноградская, В. Ф. Наседкин, Н. Н. Асеев, М. Д. Ройзман, А. А. Берзинь, И. В. Евдокимов, А. И. Тарасов-Родионов, Г. Ф. и Е. А. Устиновы, В. И. Эрлих, П. А. Радимов, А. А. Антоновская и др.

    Вспоминая чтение поэмы в августе 1923 г., А. Б. Мариенгоф писал С. П. Кошечкину: «Он ‹Есенин›, разумеется, не пришел в восторг от моих слов: „Поэма декадентская...“, „Андреевщина...“, „Дурного вкуса“ и т. д.» (Письма, 508). А. Л. Миклашевская вспоминала: «Как сейчас вижу: стол посреди комнаты, самовар. Мы сидели вокруг стола. ‹...› Есенин стоял у стола и читал свою последнюю поэму — „Черный человек“.

    Он всегда хорошо читал свои стихи, но в этот раз было даже страшно. Он читал так, будто нас никого не было и как будто „черный человек“ находился здесь, в комнате» (Восп., 2, 90—91). Писатель Н. Н. Никитин, судя по его воспоминаниям, слушал поэму в исполнении автора в начале ноября 1925 г. в Ленинграде до того, как Есенин закончил над ней работу: «...он ‹Есенин› ждал меня у Садофьева.

    Когда я пришел, гости отужинали, шел какой-то „свой“ спор, и Есенин не принимал в нем участия. Что-то очень одинокое сказывалось в той позе, с какой он сидел за столом, как крутил бахрому скатерти. Я подсел к нему. Он улыбнулся.

    — Я только что, совсем недавно кончил „Черного человека“... Послушай:

    Друг мой, друг мой,
    Я очень и очень болен. ‹...›

    Уже этим началом он сжал мне душу, точно в кулак. Почему-то сразу вспомнился „Реквием“ Моцарта. Я не могу сейчас воспроизвести весь наш разговор точно. Помню, что Есенин шутил, и был доволен что „проверил“ поэму еще на одном слушателе» (Восп., 2, 136—137).

    А. А. Антоновская писала о последней встрече с Есениным в Доме Герцена перед отъездом в Ленинград: «„Черный человек“ трагично прозвучал в наступившей тишине. На последних словах „Я один... // И разбитое зеркало...“ Сергей Есенин махнул рукой и долго сидел молча, мало пил и как-то порывался что-то сказать, но... не сказал...» (Рукопись ГЛМ). Передавая свое впечатление от чтения Есениным «Черного человека», Н. Н. Асеев отметил: «И опять этот тон подозрительности, оглядки, боязни преследования» (Восп., 2, 315). Рассказывая о своей встрече с Есениным за две недели до его смерти, Н. Н. Асеев писал: «В тот вечер он читал „Черного человека“... ‹...› передо мной вставал другой облик Есенина, не тот, общеизвестный, с одинаковой для всех ласковой улыбкой, не то лицо „лихача-кудрявича“ с русыми кудрями, а живое, правдивое, творческое лицо поэта, умытое холодом отчаяния, внезапно просвежевшее от боли и страха перед вставшим своим отражением... ‹...› Маска улыбки и простоты снимается в одиночестве. Перед нами вторая, мучительная жизнь поэта, сомневающегося в правильности своей дороги, тоскующего о „неловкости души“, которая не хочет ничем казаться, кроме того, что она из себя представляет» (в его кн. «Дневник поэта», с. 174—175, 180).

    Единственный известный прижизненный отклик на поэму содержится в письме сотрудника Бак. раб. Л. Ф. Файнштейна к С. А. Толстой-Есениной от 25 декабря 1925 г.: «Потеряв человеческое естество или теряя его, находясь уже наполовину в над- и бессознательном, писал Сергей „Черного человека“. А почему не белого ангела? Коемуждо по делам и поступкам его. Пусть ищет Сергей ангелов чистых, которые бы отдали ему невинность и радость свою, он не найдет в них очищения» (цит. по статье С. И. Субботина. — Журн. «Терра инкогнита», М., 1996, № 2—3, с. 29).

    Поэма была опубликована сразу после смерти Есенина, когда его стихи последнего периода звучали как предчувствие гибели. Философское и эстетическое содержание поэмы осталось вне поля зрения критиков, и она была прочитана как вещь автобиографическая. При публикации «Черного человека» в Бак. раб. вместе со стихотворениями «Спит ковыль, равнина дорогая...», «Вижу сон. Дорога черная...» было сделано следующее редакционное примечание: «Эти стихи ярко отражают настроения и душевное состояние Есенина, приведшее к трагическому исходу. Особенно характерна в этом смысле поэма „Черный человек“» (Бак. раб., 1926, 29 янв., № 25). А. К. Воронский в статье «Об отошедшем» заметил, что последние стихи поэта «в известной своей части ‹...› являются уже материалом для психиатра и клиники: такова в особенности его поэма о „Чорном человеке“. Не всегда поэзия — лишь прекрасная художественная условность; слишком часто сквозь черную стройность букв проступает кровь, видны расширенные от ужаса глаза, и в ритме стиха слышится предсмертный крик» (Собр. ст., 1, с. XXII—XXIII).

    Критик Г. Лелевич связал поэму с «драмой» Есенина: «Попытки укрыться за кабацким разгулом, мотивы отчаянного хулиганства и озорства, естественно, находят свое завершение в мотивах смертного похмелья, болезни, бреда, полубезумия. ‹...› Эти настроения наиболее выпукло выражены в кошмарной поэме „Черный человек“» (в его кн. «Сергей Есенин», Гомель, 1926, с. 32—33). А. Ревякин назвал поэму «психопатологической» (в его кн. «Чей поэт Сергей Есенин?», М., 1926, с. 36). А. Е. Крученых также определил «Черного человека» как «поэму о белой горячке», «сплошной бред и душевный тик» (в его кн. «Чорная тайна Есенина». Продукция № 136, М., 1926, с. 15). П. Н. Медведев писал: «„Черный человек“ ‹...› настолько субъективен и явно патологичен, что из этого материала вряд ли вообще могло получиться сколько-нибудь значительное художественное произведение. Это — уже агония не только писателя, но и человека» (в кн. Н. Клюева и П. Н. Медведева «Сергей Есенин», Л., 1927, с. 81).

    Факт посмертной публикации наложил отпечаток и на противоположные приведенным положительные отзывы. «Поэмой о смерти и покаянии» в духе Эдгара По назвал «Черного человека» В. З. Швейцер (Бак. раб., 1925, 30 дек., № 299; подпись: Пессимист). С. Карташов в рецензии на первую книгу «Нового мира» обратил внимание на вещи, «представляющие „большой интерес“»: «Первой в книге идет посмертная поэма Сергея Есенина „Черный человек“. Покойный поэт работал над ней два года». Процитировав слова А. К. Воронского о поэме, критик добавил: «В „Черном человеке“ трагедия Есенина, его внутренний разлад отражены с большой художественной и трагической силой. Все любящие Есенина с болью и волнением прочтут эти строки...» (газ. «Комсомольская правда», М., 1926, 17 февр., № 39). А. Лежнев также выделил «Черного человека» и «Страну Негодяев» среди опубликованных после смерти Есенина произведений, но пояснил, что «„Черный человек“ интересен больше как автобиографический материал. ‹...› Написаны и „Черный человек“ и „Номах“ ‹„Страна Негодяев“› во второй, имажинистской манере Есенина. Ясно ощущается влияние Маяковского» (ПиР, 1926, № 4, с. 96). См. также рец. Ю. С. на журн. «Новый мир» — газ. «Веч. Москва», 1926, 30 янв., № 24; Мунблит Г. Литературные заметки — журн. «Комсомолия», М., 1926, № 4, с. 73. Д. Святополк-Мирский (Д. Мирский) в довольно тенденциозной рецензии на три тома Собр. ст. определил «удивительное стихотворение „Черный человек“» «главным украшением» последних лет Есенина, «может быть, одной из высших точек есенинской поэзии» и заметил: «Безысходная тоска, скользящая по границе белой горячки, получает лирическое выражение редкой у Есенина интенсивности и человеческой реальности» (журн. «Версты», Париж, 1927, № 2, с. 256). Н. Н. Асеев писал: «Точность и отчетливость интонации этой поэмы, горечь и правдивость ее содержания, ставит ее выше всего написанного им. И мимо всяких догадок открывает она безысходность и неизбежность его страшного конца» (Асеев Н. Дневник поэта, с. 185).

    М. Горький в письме из Неаполя к бельгийскому писателю Францу Элленсу 7 февраля 1926 г. назвал поэму «великолепной» и причислил к «чудесным, искренним и трогательным стихам», написанным Есениным перед смертью (Письма, 395).

  3. Друг мой, друг мой... — Имеется, хотя и не дословная, перекличка ст. 1 и 80 с первой строкой предсмертного стихотворения Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья...» (см. т. 4 наст. изд., с. 244).

  4. Голова моя машет ~ Маячить больше невмочь. — Ср. с образом поэта — Людогуся В. В. Маяковского — определением сущности поэзии в поэме «Пятый Интернационал»

    (1922, газ. «Известия ВЦИК». М., 1922, 10 и 23 сент., № 203 и 214) и очерке «Париж (Записки Людогуся)» — 1922, газ. «Известия ВЦИК». М., 1922, 24 дек., № 292. В поэме «Пятый Интернационал»:

    Я знаю точно — что такое поэзия ‹...›
    Внимание!
    Начинаю.
    Аксиома:
    Все люди имеют шею.
    Задача:
    Как поэту пользоваться ею?
    Решение:
    Сущность поэзии в том,
    чтоб шею сильнее завинтить винтом.»

    (Маяковский, 4, 108—109,
    см. также 4, 205).

    По мнению М. Петровского, одним из источников образа, созданного В. В. Маяковским, послужила известная сказка английского писателя Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес» (1865) (глава V «Синяя Гусеница дает совет», см. об этом сб. «В мире Маяковского», кн. 2, М., 1984, с. 362—378), где героиня превращается в человека, состоящего из головы и шеи (см. рисунок автора, где Алиса изображена стоящим на земле деревом — см. факсимиле. 1864 г. в кн.: Кэрролл Л. Алиса в Стране чудес. Алиса в Зазеркалье. М., 1991, с. 302.).

    В первой четверти XX в. вышло несколько переводов «Алисы» на русский язык — М. Д. Гранстрем, Allegro (псевдоним П. С. Соловьевой) и А. Н. Рождественской и др. Два последних до выхода отдельными изданиями публиковались в детских журналах «Тропинка» и «Задушевное слово». Несомненно, Есенин также был знаком с этим произведением.

    В противоположность герою Маяковского, который сравнивает свою развинчивающуюся шею со «стоверстной подзорной трубой» (4, 134), Есенин строит метафору в соответствии с народными представлениями о душах как существах летающих, крылатых (Аф. I, 541), и образом человека-дерева (см.: А. М. Марченко в ее кн. «Поэтический мир Есенина», с. 167, а также С. П. Кошечкин в сб. «В мире Есенина», с. 384).

    В исследовательской литературе предлагались различные расшифровки есенинской метафоры. Например, А. А. Волков видел ее разгадку «в фигуральном уподоблении дереву с тонким и слабым стволом» (в его кн. «Художественные искания Есенина», с. 417); В. И. Баранов — в образной аналогии («голова — птица, шея — ее нога») (в его кн. «Время — мысль — образ», с. 206).

  5. Черный человек // Водит пальцем по мерзкой книге... — В зеркальном повороте — Книга Жизни из Откровения святого Иоанна Богослова. Ср.: «И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими» (Откр. 20, 12—20, 13). Герой есенинской поэмы стоит не перед Богом, а перед «черным человеком». Здесь миф о книге передан в апокрифическом варианте: за судьбой человека следит не только Бог, но и Дьявол (Мекш Э. Б. в сб. «Вечные темы и образы в советской литературе», с. 58).

    По народным поверьям, «ангел записывает все добрые дела человека, а дьявол учитывает злые, а когда тот человек умрет — ангел будет спорить с дьяволом о грешной душе его. Кто из двух победит — известно Единому Богу» (Максимов С. В. Куль хлеба. Нечистая, неведомая и крестная сила, с. 265)

    Метафора «мерзкая книга» совмещает противоположные значения. Одно, связанное с «болезнью» героя, истолковал Н. Н. Асеев, слышавший поэму в исполнении автора в ноябре 1925 г.: «А ведь эта книга — книга жизни самого поэта.

    Ведь это та самая „Голубиная книга“, в страницах которой так жадно копошились руки его почитателей. ‹...› Этих „самых отвратительных“ громил и шарлатанов, громил всякого нового душевного движения и шарлатанов поэтической алхимии ненавидел Есенин всем гневом своего поэтического темперамента» (Асеев Н. Дневник поэта, с. 177). Другое толкование, связанное с «болезнью мира», дал В. М. Левин, который был знаком с Есениным с 1917 г., встречался с ним в Нью-Йорке в начале 1923 г., когда тот писал поэму и мог беседовать о ней с Есениным: «„Черный человек“ перевернул пальцем страницу в „мерзкой книге“. И „светлая весть“ оказалась частицей жизни вовсе не „какого-то прохвоста и забулдыги“, а нашей собственной. ‹...› Снова в наши дни на наших глазах поэт „взял на себя наши немощи и понес наши болезни“. Это — покаяние перед всем миром, это ноша истязующая, возложенная им на свои плечи добровольно» (РЗЕ, 1, 311).

  6. ...Проживал в стране // Самых отвратительных // Громил и шарлатанов. — Перекличка с поэмой «Страна Негодяев» (1922—1923, см. наст. т.).

  7. И метели заводят // Веселые прялки. — Оба полюса первобытного дуализма славян — жизнь и смерть — выражены посредством прядения нити: «Метели, крутящиеся вихри связывают с дьявольской пляскою» и с представлениями о злых демонах ночи и смерти (Аф. I, 329—330, III, 355). По народным поверьям, ночью небесные пряхи и ткачихи «прядут нить человеческой жизни и посылают смерть» (Аф. I, 243).

  8. ...Изломанные // И лживые жесты. — Здесь имеются в виду не только «жесты слов» (см. статью «Отчее слово», где Есенин неявно полемизировал с концепцией А. Белого о «жестах звуков», развернуто изложенной в его статьях 1917 г. «Жезл Аарона» и «Глоссолалия» — т. 5 наст. изд., с. 421, 428, 476, 495), но и расширительное понимание жеста как поступка, необходимости добровольно принимать на себя ту или иную личину, элемента актерской игры в жизни поэта. Ср.: «Казаться улыбчивым и простым — // Самое высшее в мире искусство». Первая четверть XX в. в искусстве отмечена особым вниманием к языку жестов. В эпоху немого кино язык жестов был единственным способом сказать что-либо с киноэкрана. «Царицей жеста» называли А. Дункан (Луначарский А. В. «Наша гостья» — газ. «Известия ВЦИК», М., 1921, 24 авг., № 186).

  9. В грозы, в бури... ~ То ли ветер свистит... — Существует поверье, что метель и свист ветра происходят от злых духов. В то же время сильный ветер (ураган, буря) является вестником божественного откровения. Бог отвечает Иову из бури; в грозе и буре получает Откровение Иоанн Богослов (Откр. II, 11—20).

  10. Ты ведь не на службе // Живешь водолазовой. — Слова полемически соотносятся одновременно с В. В. Маяковским и А. Мюссе. Такого эффекта Есенин достигает, используя образ водолаза из «Декабрьской ночи» Мюссе («И я блуждал по пропасти забвенья, // Как водолаз по водной глубине...») в свойственной В. В. Маяковскому форме словоупотребления неологизмов-прилагательных («архангелов хорал», «капиталова тура», «капиталовы твердыни», «коммунизмовы затоны» и др. — см. Гаспаров М. Л. Владимир Маяковский — сб. «Очерки истории языка русской поэзии XX века. Опыты описания идиостилей», М., 1995, с. 371). В поэме В. В. Маяковского «Люблю» (1921, отд. изданием вышла весной 1922 г. в Москве, затем двумя изданиями в Риге): «...мира кормилица, // Гипербола // праобраза Мопассанова» (Маяковский, 4,90). Здесь же: «...между служб ‹...› // очерствевает сердечная почва» (Маяковский, 4, 85). Ср. также из «Оды революции»: «...мое, // поэтово // — о, четырежды славься, благословенная!», 1918 (Маяковский, 2, 13; вошла в сб. «Поэты революционной Москвы». Сост. и предисл. И. Эренбурга, Берлин, 1922).

    «Черный человек» Есенина и «Декабрьская ночь» Мюссе — произведения о себе и мире, их герои — поэты. Поднимая со дна души воспоминания об ушедшей любви, герой Мюссе сам сравнивает себя с водолазом. В поэме Есенина «служба ‹...› водолазова» — упрек черному человеку, обнажающему трагедию жизни поэта, продающего жизнь за искусство. Ср. слова, сказанные Есениным А. И. Тарасову-Родионову 23 декабря 1925 г. об Альфреде де Мюссе (см. с. 714 наст. т.)

    В мировой литературной традиции образы «водолаза» и «перчатки» восходят к известным стихотворениям Ф. Шиллера «Перчатка» и «Водолаз» (известно в русском переводе как «Кубок»), написанных в 1797 г. Наиболее полное издание, в котором есть переводы этих стихотворений В. А. Жуковского и М. Ю. Лермонтова с комментариями, — Шиллер Ф. Собр. соч. в пер. русских писателей под ред. С. А. Венгерова. В 4 т. СПб., 1901—1902 (т. 1, 1901, с. 98—100, 425—426). В комментарии к переводу В. А. Жуковского под названием «Кубок» сказано, что в оригинале стихотворение называется «Водолаз». Здесь же ввиду «большой близости подлиннику» воспроизведен перевод Авдотьи Глинки под названием «Водолаз» (с. 425), а также «Баллада» М. Ю. Лермонтова, в которой есть строки, навеянные шиллеровским «Водолазом» (с. 426—427). Ф. Шиллер называл «Перчатку» эпилогом «Водолаза». Гёте видел «психологическое сходство героев, вызвавших возможность катастрофы, — грубо выражаясь, самодурство короля и дамы» (Шиллер Ф. Собр. соч. в пер. русских писателей... т. 1, с. 427. В личной библиотеке Есенина была также кн. В. Романовского о Шиллере «Поэт-философ», 1910 (списки ГМЗЕ).

    Иван в «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевского, жертвуя своей любовью к Катерине Ивановне, цитирует «Перчатку» Ф. Шиллера (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т., Л., «Братья Карамазовы». Часть 2, кн. 4, глава V «Надрыв в гостиной», 1976, т. 14, с. 175—176). Герой «Черного человека» говорит о поэте, который жертвует жизнью ради искусства. Ср. слова Есенина А. И. Тарасову-Родионову: «Есть нечто, что я люблю выше всех женщин, выше любой женщины, и что я ни за какие ласки и ни за какую любовь не променяю. Это — искусство. ‹...› Вся моя жизнь, кацо, — это борьба за искусство. И в этой борьбе я швыряюсь всем, что обычно другие, а не мы с тобой, считают за самое ценное в жизни. ‹...› Все хотят, чтобы мы были прилизанными, причесанными паиньками» (Материалы, 246).

  11. Тих покой перекрестка. — В народном сознании «перекрестки чтутся роковыми и нечистыми; тут совершаются чары, заговоры, хоронят самоубийц или найденные трупы и ставят кресты, часовенки для охраны» (Даль, 3, 61). Младшая сестра поэта А. А. Есенина вспоминала: «Мать говорила: „Не приведи Бог в полночь оказаться на перекрестке дорог...“» (Восп., 1, 92).

    Перекресток, где дороги пересекаются, образует знак креста — «один из древнейших выразителей ‹...› идеи пространства, окружающего нас со всех сторон» (Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси, М., 1987, с. 550). Символика креста очень значима для Есенина (см. «Ключи Марии», т. 5 наст. изд., с. 210, 309, 494—495).

  12. Я один у окошка ~ Я один... // И — разбитое зеркало... — Здесь окошко и зеркало — традиционные образы русской национальной жизни — семантически сближены (если иметь в виду окно ночью в освещенном доме, то в нем человек отражается как в зеркале).

    «В нашем языке окно (уменьш. окошко, оконце), как отверстие, пропускающее свет в избу, лингвистически тождественно со словом око (снк. aksha совмещает оба значения); окно, следоват‹ельно›, есть глаз избы» (Аф. I, 158). «У всех народов существует убеждение, что небесные боги взирают с высоты на землю, наблюдают за поступками смертных, судят и наказуют грешников. Из этих данных объясняются сказочные предания: а) о чудесном дворце, из окон которого видна вся вселенная ‹...›; б) о волшебном зеркальце, которое открывает глазам все — и близкое и далекое, и явное и сокровенное» (Аф. I, 159—160). Зеркало выступает в различных обликах: как правдивое (в старой иконологии — символ Богородицы) и как лживое (древнейший магический предмет общения с нечистой силой).

  13. Вся равнина покрыта // Сыпучей и мягкой известкой. — Ср. «Скоро заморозь известью выбелит тот поселок» («Сорокоуст», авг. 1920); «Голубая страна, обсыпанная известкой» («Пугачев», 1921) — упоминание известки соотносит образ с темой «строительной жертвы», (Аф. II, 83—85, 109—110; см., напр., Ветловская В. Е. Творчество Достоевского в свете литературных и фольклорных параллелей. «Строительная жертва». — Сб. «Миф — фольклор — литература». Л., 1978, с. 81 — 113).

  14. И деревья, как всадники, // Съехались в нашем саду. — «В последний вечер перед смертью Есенин сказал: „Ведь все твои стихи знаю наизусть, вот даже в последнем моем стихотворении есть твое — „Деревья съехались как всадники“» — Н. А. Клюев в изложении Н. И. Архипова (цит. по статье А. И. Михайлова — газ. «Красное знамя», Вытегра, 1992, 13 авг., № 95).

  15. Что же нужно еще // Напоенному дремой мирику? — Ср. из поэмы В. Маяковского «Люблю» (М., 1922):

    В вашем
    квартирном
    маленьком мирике
    для спален растут кучерявые лирики.
    Что выищешь в этих болоночьих лириках?!

    (Маяковский, 4, 87)

    Мирик — окказионализм: мирик-мирок по модели таз-тазик, т. е. уменьшенный мир. У Есенина, явно полемически по отношению к Маяковскому, в качестве определения поэта — человека, мир в себя вбирающего и мир в себе заключающего. В близком значении «мирик» использован Маяковским в дарственной надписи Лиле Брик на авантитуле кн. «Лирика», М.; Пг., 1923 г.:

    Прости меня, Лиленька миленькая
    за бедность словесного мирика.
    книга должна бы называться Лиленька,
    а называется — Лирика.

    В. М.

    (факсимиле надписи, воспроизведенной
    Л. Брик 14.3.1948 — в кн.: Автографы
    поэтов серебряного века: Дарственные надписи
    на книгах. М., 1995, с. 375).

    О своеобразном поединке Маяковского и Есенина — «двух столпов Москвы и всей России» — на литературном вечере, посвященном открытию занятий в Высшем литературно-художественном институте (Москва, 1 октября 1923 г.) вспоминал Р. М. Акульшин (Р. Березов) (РЗЕ, 1, 244—247). Н. Н. Асеев, слышавший «Черного человека» в исполнении автора, писал в воспоминаниях (1926): «Я, похвалив его поэму, указал тут же, что по основному тону, по технической свежести, по интонациям она ближе к нам, в особенности к Маяковскому» (Восп., 2, 316).

  16. И летит моя трость... — Лирическая аллегория Есенина соотносится с символикой IX главы (часть 4, кн. 11) «Черт. Кошмар Ивана Федоровича» романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», где «Иван запускает в своего незваного собеседника стаканом с остывшим чаем ‹...› как их общий „предшественник“ Мартин Лютер (имя которого упоминается в сцене Достоевского) запустил, согласно преданию, в черта чернильницей» (Долгополов Л. Степень точности, с. 102).

    Мировая традиция темы двойников и двойничества, по мнению исследователя Отто Ранка, изучившего обширный материал по этой теме, позволяет трактовать «„убийство двойника“, которое так часто встречается ‹в литературе› и через которое герой хочет оградить себя от преследований своего собственного „я“ ‹...› как самоубийство» (в его кн. «Der Doppelgänger», 1914, гл. 7, пер. с франц. М. Никё: см. Никё М. Поэма С. Есенина «Черный человек» в свете аггелизма, с. 196). Трость как орудие борьбы с нечистой силой своеобразно характеризует героя Есенина. По народным поверьям и быличкам, колдуна и прочую нечисть действительно нельзя убить обычной пулей или другим предметом, но можно медной пуговицей, оторванной от кафтана или определенного рода палкой, головешкой. В могилу нечестивого покойника, колдуна вбивают осиновый кол (см. былички и бывальщины села Константинова, в кн.: Панфилов 1, 218, 220, 222, 231). О битье нечистой силы кольями см. также в кн. С. В. Максимова «Куль хлеба. Нечистая, неведомая и крестная сила» с. 345.

  17. Что ты, ночь, наковеркала! ~ И — разбитое зеркало... — См. эпизод, рассказанный П. И. Чагиным об этой рифме и стихотворении Мея (относится к 1924—1925 гг.), когда Есенин, скорее всего, «проверял» свою поэтическую находку: «Как-то меня спросил Сергей Александрович, какая может быть рифма к слову „зеркало“. Я подумал и сказал ему, что у Мея есть стихи:

    Посмотрись, разбойник, в зеркало,
    Эк те рожу исковеркало.

    Сергей применил эту рифму в „Черном человеке“. В его душе уже тогда, видимо, бродили трагические, самобичующие строки этой поэмы». (Чагина М. А. У истоков «Персидских мотивов» — газ. «Лит. Россия», М., 1970, 2 окт., № 40, с. 10—11).

    Об увлечении Есенина Меем вспоминал И. В. Грузинов: «1919 г. ‹...› Есенин увлекается Меем. Помню книжку Мея, в красной обложке, издание Маркса. Он выбирает лучшие, по его мнению, стихи Мея, читает мне. Утверждает, что у Мея чрезвычайно образный язык. Утверждает, что Мей имажинист» (Восп., 1, 364).

    Философская трактовка зеркала перекликается с пониманием зеркальности в поэзии символистов, см. в кн. К. Бальмонта «Морское свечение». СПб.; М., ‹1910›, которая была в личной библиотеке поэта: «...чарующее яйцевидное зеркало овальным ликом своим уводит мечту к жизни, в которой царствует Демон, отвлекающий душу от самой себя, проводя перед ней миллионы масок. У души ‹...› три врага: Diablo, mundo y carne, Дьявол, мирское и плоть. Скажем по-нашему: жизнь.‹...› Широта этой оправы говорит о степной воле крылатой души неугомонного бродяги...» (с. 134—135).

Поэма
Примечания
Варианты
© 2000- NIV