Анна Снегина (примечания)

Поэма
Примечания
Варианты

  1. Анна Снегина (с. 158), — журн. «Город и деревня», М., 1925, № 5, 20 марта (ст. 57—80, 271—318), с. 73; № 8, 1 мая (ст. 499—581), без посвящения, с. 52; Бак. раб., 1925, 1 мая, № 95 (ст. 1—318); 3 мая, № 96 (ст. 319—782); Кр. новь, 1925, № 4, май, без посвящения.

    Печатается и датируется по наб. экз. (вырезка из Бак. раб.) с исправлением ст. 59 «Стрелял я мне близкое тело» вместо «Стрелял я в мне близкое тело»; ст. 177 «Жестокую судоргу щек» вместо «Жестокую судорогу щек»; ст. 214 «При всем при честном народе» вместо «При всем честном народе»; ст. 289 «Про нашу крестьянскую жись» вместо «Про нашу крестьянскую жисть»; ст. 544 «Их рок болтовней наградил» вместо «Их рок болтовней наделил»; ст. 588 «Когда я всю ночь напролет» вместо «Тогда я всю ночь напролет»; ст. 672 «Ненужных насмешек и слов» вместо «Не нужно насмешек и слов»; ст. 711 «Ночная июньская хмарь» вместо «Ночная июльская хмарь». Исправления внесены по двум автографам, авторизованной машинописи и двум вырезкам из Кр. нови с правкой автора; ст. 645 печатается: «Ну разве всего описать» по всем источникам.

    Черновой автограф (РГАЛИ) — без заглавия (заглавие — «Радовцы. Повесть» — зачеркнуто) с датой: «1925 г. Батум», без посвящения. Композиционное деление внутри глав звездочками отсутствует. Строфическое деление — четверостишиями.

    Состоит из трех разновременно выполненных частей. Листы 1—8, 15—18 записаны простым карандашом в блокноте с дарственной надписью «Т. Есенину от ‹подпись неразборчива›». Большая часть листов блокнота вырвана, оставшаяся была первоначально пронумерована автором карандашом подряд. Ст. 1—223, включая строку «Как старый знакомый и гость», выполнены на листах 1—8; ст. 369—498, начиная со слов «Но почему-то, не знаю» и кончая заключительной строкой III-й части «Поедем-ка, Прон, в кабак...», — на листах с первоначальной нумерацией 9—12, окончательной — 15—18.

    После 8-го листа в блокнот вложено 6 нелинованных листов (формат 23,5 × 18,25), исписанных химическим карандашом, имеющих первоначальную пагинацию 7—12 и включающих текст второй половины II-й части и начало III-й со ст. 224 «Иду голубою дорожкой...» до ст. 368 «Найдемте другой язык...»

    После 18-го (по первоначальной нумерации 12-го) листа в блокнот вложено еще 11 нелинованных листов формата 17,0 × 25,0 — части IV и V, начиная со слов «Все лето провел я в охоте», написанных химическим карандашом. Судя по палеографическим особенностям, в том числе пагинации страниц (части IV и V первоначально имели самостоятельную пагинацию, которая трижды, а в ряде случаев и четырежды менялась), а также характеру и объему правки, текст в блокноте и отдельные листы выполнены в разное время. С. А. Толстая-Есенина описала автограф, выполненный на отдельных листах и начинающийся словами «„Все лето провел я в охоте“ 17 лл.», как самостоятельный и пометила как «первый черновик» (см. в папке «Разночтения и варианты», ГЛМ). Другая запись С. А. Толстой-Есениной относится к автографу, находящемуся в блокноте: «„Анна Снегина“ „Село ‹значит› наше Радово“ ‹...› Блокнот. Середина оторвана (стр. 8 потом сразу 15 и до 18). Всего 12 лл. Карандаш с мн. правками, б/д, б/п. 5753/2».

    Судя по содержанию и пагинации страниц различных частей чернового автографа, композиция поэмы в процессе работы существенно менялась. Можно предположить, что на одном из ранних этапов работы Есенин начал поэму с описания революционных событий в Петрограде (начало V-й части), затем отказался от этого зачина, решив связать основное действие с революционными событиями в деревне. Листы меньшего формата, вероятно, были заполнены поэтом позже. Второй вариант пагинации отдельных листов показывает, что на одном из этапов работы над рукописью поэмы эти листы входили в части, получившие обозначение IV и V, которые начинались со слов «Все время провел я в охоте...» Впоследствии в блокноте был записан недостающий текст, а отдельные листы вложены в определенное для них место.

    Беловой автограф — с датой: «1925 январь Батум», с посвящением А. Воронскому (РГБ). Композиционное деление текста внутри глав при помощи звездочек и отточий проведено непоследовательно. Строфика — четверостишиями. Принадлежал И. В. Евдокимову. Написан летом 1925 г. в одну ночь по памяти (см. коммент. к 4-му т. Собр. ст. 1927 г., с. 412). Затем находился в коллекции В. Г. Данилевского, позднее поступившей в РГБ.

    Машинописный список — с авторской правкой и датой: «1925-го Январь. Батум» (ИМЛИ). Протограф публикаций в Бак. раб. и Кр. нови.

    Вырезка из Кр. нови — с пометами автора (РГАЛИ).

    Вырезка из Кр. нови — с дарственной надписью автора «Милой Соне. С. Есенин. 1 июнь. 25 Москва» (собрание Ю. Л. Прокушева), с пометами автора.

    Сохранился машинописный список стихотворения «Мой путь» под заглавием «Анна Снегина» (вписано рукой Есенина); заглавие «Мой путь» зачеркнуто (РГАЛИ). Имеется правка автора в тексте, а также вписана и зачеркнута строфа «Ведь это та, // Что в детстве я любил, // Та — // На которой я хотел жениться...» (см. наст. изд., т. 2, с. 246). Вероятно, возвращение к первоначальному заглавию стихотворения, напечатанному в Бак. раб. (1925, 24 апр., № 90), связано с решением Есенина дать это заглавие своей большой лиро-эпической поэме, где был развит тот же мотив (в черновом автографе, написанном в дек.-янв. 1925 г. в Батуме, поэма заглавия не имела, первоначальное заглавие — «Радовцы. Повесть» — зачеркнуто, см. выше, с. 643).

    В перечне есенинских материалов, сделанном С. А. Толстой-Есениной, зафиксирована машинопись «ОГИЗ под названием “Село Радово“, отрывок» (местонахождение неизвестно).

    Замысел поэмы «Анна Снегина» возник, вероятнее всего, после поездок в родное село Константиново, в конце мая — начале июня и в августе 1924 г. По словам А. К. Воронского, вернувшись в Москву в начале июня, Есенин некоторое время ходил притихший и как будто потерявший что-то в родимых краях: «Все новое и непохожее. Все очень странно» (Восп., 2, 73). Позже писатель Ю. Н. Либединский вспоминал о других впечатлениях, которыми делился с ним Есенин после поездки в Константиново в августе этого года:

    «— Знаешь, я сейчас из деревни... ‹...› А все Ленин! Знал, какое слово надо сказать деревне, чтобы она сдвинулась. Что за сила в нем, а? ‹...›

    И все, что он мне тут же рассказал о деревенских делах, потом, словно процеженное, превратилось в его знаменитых стихах о деревне и в „Анне Снегиной“ в чистое и ясное слово поэзии» (Восп., 2, 151).

    Есенин начал работать над поэмой в конце 1924 г. на Кавказе. В процессе завершения «поэмы» «Цветы» (см. т. 4, с. 203—208, 428—429 наст. изд.) Есенин все больше внимания уделял «Анне Снегиной». 14 декабря 1924 г. поэт сообщил П. И. Чагину: «Теперь сижу в Батуме. Работаю и скоро пришлю Вам поэму, по-моему, лучше всего, что я написал». Журналист Л. И. Повицкий, у которого Есенин жил в небольшом уединенном домике, окруженном зеленью и фруктовым садом зимой 1924—1925 гг. в Батуме, вспоминал: «Я решил ввести в какое-нибудь нормальное русло дневное времяпровождение Есенина. Я ему предложил следующее: ежедневно при уходе моем на работу я его запираю на ключ в комнате. Он не может выйти из дома и к нему никто не может войти. В три часа дня я прихожу домой, отпираю комнату, и мы идем с ним обедать. После обеда он волен делать что угодно» (Восп., 2, 247). Есенин заметил о своем творческом подъеме в эти дни Г. А. Бениславской (письмо от 17 дек. 1924 г.): «Работается и пишется мне дьявольски хорошо. ‹...› Лёва ‹Повицкий› запирает меня на ключ и до 3 часов никого не пускает. Страшно мешают работать» и через три дня ей же: «Я слишком ушел в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра.

    Только одно во мне сейчас живет. Я чувствую себя просветленным, не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия. ‹...› Я скоро завалю Вас материалом. Так много и легко пишется в жизни очень редко».

    Действительно, одна из крупнейших вещей Есенина была создана за очень короткий срок. Уже 20 января поэт просил Г. А. Бениславскую: «Скажите Вардину, может ли он купить у меня поэму 1000 строк. Лиро-эпическая. Очень хорошая». О завершении работы над «Анной Снегиной» Есенин сообщил также в письме к Н. К. Вержбицкому от 26 января: «Сейчас заканчиваю писать очень большую поэму. Приеду, почитаю». 9 февраля Есенин посылает Г. А. Бениславской телеграмму: «Скажите Вардину, поэму высылаю».

    1 марта Есенин вернулся в Москву. «Из Баку, — вспоминал В. Ф. Наседкин, — он привез целый ворох новых произведений: поэму „Анна Снегина“, „Мой путь“, „Персидские мотивы“ и несколько других стихотворений.

    „Анну Снегину“ набело он переписывал уже здесь, в Москве, целыми часами просиживая над ее окончательной отделкой. В такие часы он оставался один, и телефон выключался» (Восп., 2, 304). В начале марта Есенин сдал поэму А. К. Воронскому в Кр. новь (см. об этом письмо Н. К. Вержбицкого К. Л. Зелинскому от 29 янв. 1956 г. — Письма, 496), а затем послал текст поэмы П. И. Чагину и сообщил в письме: «“Анна Снегина“ через два месяца выйдет в 3 № „Красной нови“ ‹опубликовано в № 4›. Печатай скорей. Вещь для меня очень выигрышная, и через два-три месяца ты увидишь ее на рынке отдельной книгой». Отдельной книгой не выходила.

    «Своим литературным друзьям, — вспоминал В. Ф. Наседкин, — он охотнее всего читал тогда эту поэму. Было видно, что она нравилась ему больше, чем другие стихи» (Материалы, 212). В Батуме Есенин прочитал оконченную вчерне поэму Л. И. Повицкому и спросил его мнение. «Я сказал, — писал Повицкий, — что от этой лирической повести на меня повеяло чем-то очень хорошо знакомым, и назвал имя крупнейшего поэта шестидесятых годов прошлого столетия.

    — Прошу тебя, Лёв Осипович, никому об этом не говори!

    Эта простодушно-наивная просьба меня рассмешила. Он тоже засмеялся.

    — А что ты думаешь — многие и не догадаются сами...» (Восп., 2, 247).

    По приезде в Тифлис в феврале 1925 г. Есенин читал поэму друзьям на квартире Н. К. Вержбицкого. «Спросил: какого я мнения? Я сказал: „Мне очень нравится. И хорошо, что твой герой под конец поэмы не огрызнулся, не позлорадствовал, а пожалел и Анну и свою чистую любовь к ней... Ты правильно поступил, что не прельстился агиткой, дал настоящее человеческое и, вместе с тем, человечное разрешение всему“» (журн. «Звезда», Л., 1958, № 2, с. 174).

    В марте, уже вернувшись в Москву, Есенин читал «Анну Снегину» матери, которая приезжала навестить своих детей. «Она, как всегда, — вспоминала А. А. Есенина, — слушала чтение Сергея с затаенным дыханием, не перебивая его, ни о чем не расспрашивая. Неграмотная, она отлично понимала стихи сына и многие из них запоминала во время его чтения» (Восп., 1, 107). Известен снимок, где поэт сфотографирован с матерью за самоваром во время чтения поэмы (см. т. 7, кн. 2 наст. изд.).

    Первое публичное выступление с «Анной Снегиной» состоялось в Доме Герцена на собрании литературной группы «Перевал» (предположительно датировано В. Г. Белоусовым 14 марта — по информации в газ. «Известия», 1925, 14 марта, № 60). Об этом вечере осталось несколько мемуарных свидетельств. В. Ф. Наседкин вспоминал: «Поэма готова. Я предложил ему прочитать ее в „Перевале“. Есенин согласился. ‹...›

    Поместительная комната Союза писателей на третьем этаже была набита битком. Кроме перевальцев „на Есенина“ зашло много „мапповцев“, „кузнецов“ и др.

    Но случилось так, что прекрасная поэма не имела большого успеха. Спрошенные Есениным, рядом с ним сидящие за столом, о зачитанной вещи отозвались с холодком. Кто-то предложил „обсудить“. Есенин от обсуждения наотрез отказался. ‹...› Все же с собрания Есенин ушел немного расстроенный, маскируя свое недовольство обычным бесшабашным видом. Перед уходом спросил тов. Воронского, нравится ли ему поэма.

    — Да, поэма мне нравится, — ответил Воронский» (Материалы, 212—213).

    Несколько иначе об этом выступлении Есенина вспоминал в 1949 г. в эмиграции писатель Р. М. Акульшин (Р. Березов). Ему запомнилось, что семнадцатилетний перевалец, поэт Джек Алтаузен утверждал, «что новая поэма Есенина — шаг назад, что язык поэмы беден, рифмы не блестящи, идея не ясна. Все почувствовали неловкость. Есенин зарделся от возмущения.

    — Меня бы удивило, если б все это было сказано знатоком русского языка или талантливым человеком. Но кто меня критикует? Молокосос Джек, не знающий русского языка, не обладающий хотя маленькой искоркой таланта!

    Поэма получила высокую оценку всех, кто выступал после Алтаузена, но Есенин не мог успокоиться до конца вечера» (РЗЕ, 1, 250). Г. А. Шенгели, слушавший декламацию «Анны Снегиной», по словам М. Д. Ройзмана, был удивлен, что «эта вещь большого мастерства не дошла до слушателей» (Восп., 1, 405). Присутствовавший на вечере литератор И. С. Рахилло вспоминал: «За столом я увидел Есенина и Воронского. Справа, у стены, сидели, не раздеваясь, Зинаида Райх и Мейерхольд. ‹...› Есенин выступал в шубе с меховым воротником. ‹...› Не поднимая глаз, с опущенной головой, голосом, проникновенно тихим и немного хриповатым, он начал читать... ‹...› Есенин читал поэму негромким голосом, как бы гордясь этой достигнутой им эпической формой стихосложения, не нуждающейся ни в каком внешнем украшательстве. ‹...› Никогда потом не приходилось слышать такого чтения, проникновенного и выразительного, полного необыкновенной простоты и непередаваемой задушевной напевности...‹...› Молча выслушал Есенин критику Воронского...» (в его кн. «Московские встречи». М., 1961, с. 59—63, а также воспоминания С. Фомина в сб. «Памяти Есенина». М., 1926, с. 134—135). С. А. Толстая-Есенина рассказывала, как Есенин, радостный, пришел к ней «с четвертым номером журнала „Красная новь“, еще пахнущим типографской краской», и прочитал всю поэму. «Я сидела, не шелохнувшись. Как он читал! А когда кончил, передавая журнал, сказал, улыбаясь: „Это тебе за твое терпение и за то, что хорошо слушала“» (см.: Прокушев Ю. Они знали Есенина. Из встреч с современниками поэта. — День поэзии 1975, М., 1975, с. 198—199).

    А. Л. Миклашевская вспоминала, что у «друзей» Есенина «прекрасная поэма» вызывала «иронические замечания: „Еще нянюшку туда — и совсем Пушкин!“» (Восп., 2, 84, с исправлением опечатки по машинописи из архива А. Л. Спировой).

    С. А. Толстая-Есенина подчеркивала, что поэма «имела большой успех у рядового читателя, но литературной средой и критикой ‹...› была встречена равнодушно и даже отрицательно. На Есенина это произвело тяжелое впечатление» (Комментарий).

    В одной из первых рецензий на поэму анонимный автор (скорее всего, В. Друзин; имеется дословные совпадения анонимного текста с рецензией критика в Кр. газ.; см. ниже), отрицательно оценивший «мелкие стихи», опубликованные в № 3—6 Кр. нови, которые, за исключением двух отрывков Ильи Сельвинского из поэмы «Улялаевщина», «зачем напечатаны — неведомо», писал: «“Анна Снегина“ — история о двух друг в друга невпопад влюбляющихся существах. Социальной значимостью выведенные герои не обладают. Любовная канитель эта тянется на фоне бунтующей деревни... ‹...› Есенин совсем не видит важности происходящего. В его поэме революция — нечто случайное, привходящее. ‹...› Формально Есенин здесь находится под значительным влиянием Некрасова. Но, к сожалению, некрасовские строчки в меньшинстве. ‹...› Упадок словесного мастерства — очевидный» (журн. «Звезда», Л., 1925, № 4, с. 293—295). В. Друзин в рецензии на № 4 Кр. нови начал разговор с «Анны Снегиной» и отозвался о поэме еще более резко. «Когда-то кн. П. Вяземский, — иронизировал критик, — сказал про одного плодовитого писателя: „Помилуйте, да разве он пишет. — Его слабит чернилами“. Пожалуй, симптомы этой болезни можно заметить и у Есенина. За последний год им написано несуразно много, и написанное большой ценностью не отличается. ‹...› Если в книге „Русь советская“ звучали кое-где некрасовские нотки, то в поэме „Анна Снегина“ некрасовское влияние неоспоримо. (Это в лучших строчках, — к сожалению, такие в меньшинстве.) Но Некрасов не особенно-то помогает Есенину в эпических заданиях, ибо выдержать эпический тон до конца последний не в состоянии. Постоянно срывается. И хорошо еще, если в родную стихию — лирики, — тогда мы узнаем прежнего Есенина: „Мелькают часовни, колодцы...“‹...› Говорить ли о социальной значимости „Анны Снегиной“? Содержание ее — нудная история о любви невпопад двух, так сказать, романтических существ. Глубина психологических переживаний — измеряется писарским масштабом. Да и кто всерьез станет ждать от Есенина создания крупных общественно-значимых типов» («Красная газ.», веч. вып.,Л., 1925, 30 июня, № 160; вырезка — Тетр. ГЛМ).

    Отрицательно оценил «Анну Снегину» эмигрантский критик и литературовед К. В. Мочульский, автор ряда крупных исследований о русской классической литературе: «В поэм‹е› Сергея Есенина „Анна Снежина“ ‹так!› — тургеневский „усадебный“ сюжет рассказан языком франтика-конторщика. Элегия воспоминаний, цветущей сирени и „разросшегося сада“ уснащена заборными словечками» (газ. «Звено», Париж, 1925, 12 окт., № 141). Критик не ограничился этой беглой оценкой и вскоре посвятил поэме специальную большую рецензию, которая была написана при жизни Есенина, но увидела свет уже после его смерти в брюссельском журнале «Благонамеренный» (1926, № 1, с. 155—156). К. В. Мочульский расценил «попытки автора возвести себя в романтические герои» как «крайне плачевные»: «Есенин в роли чувствительного мечтателя — зрелище занятное. Крестьянский паренек, малый бойкий и озорной, вдруг декламирует „как хороши, как свежи были розы“. Что скажут советские критики: ведь это непорядок — у пролетарского поэта — „дворянская идеология“! И дело происходит в семнадцатом году не девятнадцатого, а двадцатого века.

    Романтизм Есенина особенный. „Усадебная тема“ разработана им в „народном“ стиле; вокруг „разросшегося сада“ буйствуют пьяные мужики и замирающие звуки романса чередуются с матерщиной. Поэма, несмотря на всю свою чувствительную серьезность, кажется пародией. „Поэтический“ сюжет с мещанско-фабричной фразеологией. Глинка не вышел...» Холодно воспринял поэму М. Горький. В письме редактору Кр. нови А. К. Воронскому, пославшему ему в Сорренто номер журнала с «Анной Снегиной», он написал 18 июня 1925 г.: «Есенин в 4-й книге „так себе“» (Архив А. М. Горького. ИМЛИ).

    Другие критики (в основном в провинциальной прессе) рассматривали «Анну Снегину» как свидетельство поэтической зрелости Есенина. Рецензент газеты «Советская Сибирь» писал в «Литературных заметках», посвященных Кр. нови № 4, что «Анна Снегина» значительно уступает многим из лучших поэтических произведений Есенина, напечатанных за последнее время, и вместе с тем отмечал, что в этой вещи поэт «идеологически преодолевает себя» и «приближается к проблеме широких социально-психологических обобщений, с одной стороны, а с другой — к проблеме поэмы-романа» (газ. «Сов. Сибирь», Новониколаевск, 1925, 28 июня, № 145; за подписью «Новус»). А. Меромский в рецензии на Кр. новь № 4 отметил: «Из стихов лучшие — есенинские. Его поэма в стихах „Анна Снегина“ — большая, с сильным и умело использованным уклоном в сторону классицизма, вещь. Великолепно владея формой, Есенин и сюжетно интересен в „Снегиной“. Если не считать отголосков выветривающегося уже былого его литературного озорства, например: „В России теперь Советы...“ ‹до слов „А брат мой в штаны намочил...“›» (газ. «Красная Татария», Казань, 1925, 1 июля, № 144). Критик В. Галицкий писал об «Анне Снегиной»: «Читая ее, испытываешь чувство, словно сидишь летом, в жаркий, палящий полдень в прохладном саду под тенью ветвистого, душистого дерева. Безоблачна синева неба. Движутся солнечные узоры. Пенье, гимн природе раздается кругом.

    Так ясно, так покойно, светло.

    Жизнь, жизнь так и дышит, так и веет от стихов „Снегиной “.‹...› Такой брызжущий каскад веселья, такой гудящий водопад радости мы встречали лишь у одного русского поэта — Пушкина» (Лит. обозрение газ. «Нижегородская коммуна», 1925, 15 дек., № 287). Все три последние процитированные положительные рецензии Есенин читал: они были вклеены в тетрадь с вырезками, куда поэт собирал критические отклики на свои произведения. Высоко отозвался о поэме А. К. Воронский: «„Годы молодые“, „Русь советская“, „народные“ „Персидские мотивы“, „Анна Снегина“ — идеологически и художественно крепко“» (Из конспекта статьи Воронского, сделанного Д. Фурмановым — (см. РЛ, 1976, № 3, с. 175—176; цит. по сб.: «Русские писатели о литературном труде, т. 4, Л., 1956, с. 708).

    Действие «Анны Снегиной» происходит с весны до поздней осени 1917 г. и в 1924 г. Связь поэмы с реальной действительностью прослеживается по ряду деталей, получивших отражение в тексте и отмеченных родными и близкими поэта. С. А. Толстая-Есенина считала, что «Анна Снегина» в значительной мере автобиографична: «В ней отразились некоторые моменты из личной биографии поэта и революционные события в Петрограде и в деревне, очевидцем и участником которых был сам Есенин. Во время Февральской и Октябрьской революции Есенин был в Петрограде. В зачеркнутом отрывке о Блоке, о травле его „Мережковскими“ и о „Двенадцати“ поэт, видимо, хотел дать описание борьбы, происходившей с самого начала революции между контрреволюционно-настроенной группой, возглавлявшейся Мережковским и Гиппиус. ‹...› Лето 1918 года Есенин провел в Константинове и, конечно, был очевидцем явлений, происходивших в революционной деревне» (Комментарий). Е. А. Есенина вспоминала о событиях и лицах, получивших отражение в поэме, о пребывании поэта в Константинове летом 1917 г. (Восп., 1, 43—46) и 1918 г. (в поэме отнесены к весне и лету 1917): «1918 год. В селе у нас творилось Бог знает что.

    — Долой буржуев! Долой помещиков! — неслось со всех сторон.

    Каждую неделю мужики собираются на сход. ‹...› В 1918 году Сергей часто приезжал в деревню. Настроение у него было такое же, как и у всех, — приподнятое. Он ходил на все собрания, подолгу беседовал с мужиками» (Восп., 1, 49).

    А. А. Есенина также писала о константиновских впечатлениях, которые нашли отражение в «Анне Снегиной».

    «За церковью, внизу у склона горы, на которой расположено старое кладбище, стоял высокий бревенчатый забор, вдоль которого росли ветлы. Этот забор, тянувшийся почти до самой реки, огораживающий чуть ли не одну треть всего константиновского подгорья, отделял участок, принадлежавший помещице Л. И. Кашиной. Имение ее вплотную подходило к церкви и тянулось по линии села. ‹...›... А слова в поэме „Анна Снегина“:

    Приехали.
    Дом с мезонином
    Немного присел на фасад.
    Волнующе пахнет жасмином
    Плетневый его полисад, —

    относятся к имению Кашиной. ‹...› Белый каменный двухэтажный кашинский дом утопал в зелени. ‹...› Дух захватывало при виде огромных кустов расцветшей сирени или жасмина, окружающих барский дом, дорожек, посыпанных чистым желтым песком, барыни, проходившей в красивом длинном платье...» (Восп., 1, 58-59, см. также сходное описание имения Л. И. Кашиной в воспоминаниях ее сына Георгия (Юрия) Николаевича Кашина — цит. по статье И. Бурачевского «Девушка в белой накидке» — журн. «Огонек», М., 1977, № 46, с. 20-21).

    «Названия деревень «Криуши» и «Радово», — писала С. А. Толстая-Есенина, — заимствованы из жизни. Две деревни с такими названиями существуют в округе села Константинова, но друг от друга отстоят далеко. Одна из них находится около Радовецкого монастыря, памятного Есенину по детским впечатлениям. В одной из своих автобиографий он рассказывал, как ‹...› бабушка водила его, трехлетнего ребенка, на богомолье в Радовецкий монастырь» (Комментарий). В. В. Полторацкий, уроженец Мещеры, вспоминал, как его отец, слушая рассказ возницы из «Анны Снегиной», сказал: «Погоди-ка, ведь это о нашей Криуше. ‹...› Действительно, какое у них житье: на всю деревню одна соха. И главное, правда» (в его кн. «Жизнь Акима Горшкова. Рассказы и очерки». М., 1965, с. 200—203). По наблюдению лингвиста М. Орешкиной, выбор этих топонимов продиктован также их «говорящими» названиями: «Криуши является названием-характеристикой бедной, „обнищалой“ деревни; название села Радово вызывает представление о зажиточной и счастливой жизни ее обитателей. ‹...› Такое семантическое противопоставление топонимов ведет свое начало из классической сатиры (у Салтыкова-Щедрина города Глупов и Умнов, у Некрасова Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобшиино и село Избытково, Непотрошеная волость)» (журн. «Русская речь», М., 1974, № 2, с. 40—41).

    Однако сюжет поэмы и судьба ее героев существенно отличаются от тех реальных событий, свидетелем и участником которых был сам поэт. Прежде всего это касается центрального в поэме эпизода разорения снегинской усадьбы, «хуторского разора» («В захвате всегда есть скорость: // — Даешь! Разберем потом...»). В действительности Есенину удалось удержать своих односельчан от подобного шага. В жизни инициатором разорения «буржуйского гнезда» явился рабочий-большевик П. Я. Мочалин. Решение о судьбе барской усадьбы принималось на собрании односельчан. В воспоминаниях Е. А. Есениной это событие отнесено к лету 1918 г. и передано в восприятии матери и соседки: «Однажды вечером Сергей и мать ушли на собрание, а меня оставили дома. Вернулись они вместе поздно, и мать говорила Сергею:

    — Она ‹помещица› тебя просила, что ль, заступиться?

    — Никто меня не просил, но ты же видишь, что делают? Растащат, разломают все, и никакой пользы, а сохранится целиком, хоть школа будет или амбулатория. Ведь ничего нет у нас! — говорил Сергей.

    — А я вот что скажу — в драке волос не жалеют. И добро это не наше и нечего и горевать о нем.

    Наутро пришла ко мне Нюшка.

    — Эх ты, чего вчера на собрание не пошла? Интересно было. ‹...› Знаешь, Мочалин говорит: надо буржуйское гнездо разорить, чтобы духу его не было, а ваш Сергей взял слово и давай его крыть. Это, говорит, неправильно, у нас нет школы, нет больницы, к врачу за восемь верст ездим. Нельзя нам громить это помещение. Оно нам самим нужно! Ну и пошло у них.

    Через год в доме Кашиной была открыта амбулатория, а барскую конюшню переделали в клуб» (Восп., 1, 49—50. — Сейчас в доме Л. И. Кашиной открыт «Музей есенинской поэмы „Анна Снегина“»).

    Сохранилась также конспективная запись рассказа Л. И. Кашиной (в ней идет речь о сент.-окт. 1918 г.), выполненная С. А. Толстой-Есениной: «Кашину выгнали из дома, пришли сведения, что отбирают ее дом в Москве. Она поехала в Москву, он ‹Есенин› поехал ее провожать. Первое время жил у нее. Очень отрицательно ‹отзывался о происходящем› в разговорах с ней.

    Отношение к Кашиной и ее кругу — другой мир, в который он уходил из своего и ни за что не хотел их соединять. Не любил, когда она ходила к ним. Рвался к другому ‹миру›. Крестьянской классовости в его отношении к деревне и революции она не чувствовала» (Письма, 461).

    В поэме «Анна Снегина», кроме реальных исторических фигур — В. И. Ленина и А. Ф. Керенского, а также отряда Деникина и в черновых вариантах А. А. Блока и Мережковских, выведены герои, образы которых являются в известной мере собирательными. Есенин отразил в них черты реальных людей, с которыми был знаком.

    Образ героя-рассказчика, которому Есенин дал свое имя — Сергей (в речи Анны), Сергуня, Сергунь, Сергуша, Сергуха (в речи мельника), — играет важную роль не только в содержании, но и в композиции поэмы и имеет некоторые автобиографические черты: дезертирство из армии Временного правительства, о котором поэт упоминал в автобиографии 1923 г. и других документах (см. т. 7, кн. 1 наст. изд.), приезд весной 1917 г. в Константиново, болезнь героя («И в этом проклятом припадке // Четыре я дня пролежал...», ср. в письме к А. Белому (сент.-дек. 1918): «Лежу совсем расслабленный в постели» с указанием адреса: «Адрес: Скатертный пер., д. 20. Лидии Ивановне Кашиной для С. Е.»), посещение села летом 1924 г., переписка с дедом. Но полного совпадения между героем «Анны Снегиной» и самим Есениным нет. В передаче отдельных фактов Есенин использует прием ретардации: эпизод посещения героем поэмы села Радово весной 1917 г. (см. ст. 138—146 со слов «Беседа окончена. // Чинно...» до «Состарившийся плетень», с. 163—164), по мнению А. А. Есениной, совпадает по реалиям с одним из майских вечеров в Константинове летом 1924 г.: «Мимо нашего плетня, сплетенного неумелыми руками отца, проходил Есенин с овчинной шубой в руках на сеновал, и вместо сирени лицо его задевали наши цветущие вишни» (Восп., 1, 97); «стихи про кабацкую Русь» (так же, как и широкая известность и др.), вошедшие в книгу Есенина «Москва кабацкая» (1924), написанные в 1922 и 1923 гг., упоминаются в поэме при описании событий 1917 г.

    Образ главной героини поэмы Анны Снегиной также собирательный. Одним из ее прототипов является Лидия Ивановна Кашина (1886—1937) — дочь богатого помещика Ивана Петровича Кулакова (?—1911), которому принадлежали хутор Белый Яр, леса за Окой, тянувшиеся на десятки километров в глубь Мещеры, заливные луга, а также ночлежные дома в Москве на Хитровом рынке. «„Кулаковкой“, — писал В. А. Гиляровский, — назывался не один дом, а ряд домов в огромном владении Кулакова между Хитровской площадью и Свиньинским переулком. Владельца главной трущобы Москвы с его миллионами „вся полиция боялась“, потому что „с Иваном Петровичем генерал-губернатор за ручку здоровался“» (в его кн. «Москва и москвичи», М., 1981, с. 20—30). После смерти И. П. Кулакова хутор Белый Яр достался в наследство сыну Борису Ивановичу (в 1915 г. он поставил там дом — место действия в повести «Яр», см. т. 5 наст. изд.), а дочери — имение в Константинове («дом с мезонином») и заливные луга. Кроме того, им разрешалось пользоваться процентами с восьмимиллионного вклада в банке.

    Л. И. Кашина была красивой и образованной женщиной. В 1904 г. с отличием закончила Александровский институт благородных девиц, владела несколькими языками. Е. А. Есенина вспоминала: «К молодой барыне все относились с уважением. Бабы бегали к ней с просьбой написать адрес на немецком языке в Германию пленному мужу.

    Каждый день после полдневной жары барыня выезжала на своей породистой лошади кататься в поле, рядом с ней ехал наездник.

    Тимоша Данилин, друг Сергея, занимался с ее детьми.

    Однажды он пригласил с собой Сергея. С тех пор они стали часто бывать по вечерам в ее доме» (Восп., 1, 44). Сын Л. И. Кашиной, Г. Н. Кашин, рассказывал, что летом 1917 г. в доме Кашиной устраивались литературные вечера и домашние спектакли, которые иногда посещал Есенин (см. подробнее: Шетракова С. Н. Анна Снегина и Лидия Кашина — образ и прототип. — Журн. «Лит. учеба», М., 1987, № 3, с. 216 и Архипова Л. Л. И. Кашина в Константинове, — Есенинский вестник. Гос. музей-заповедник С. А. Есенина, 1992, с. 14—15.). «Матери нашей, — вспоминала Е. А. Есенина, — не нравилось, что Сергей повадился ходить к барыне. ‹...›

    — Мне, конешно, нет дела, а я вот что тебе скажу: брось ты эту барыню, не пара она тебе, нечего и ходить к ней. Ишь ты, — продолжала мать, — нашла с кем играть.

    Сергей молчал и каждый вечер ходил в барский дом. ‹...› Мать больше не пробовала говорить о Кашиной с Сергеем. И когда маленькие дети Кашиной, мальчик и девочка, приносили Сергею букеты из роз, только качала головой. В память об этой весне Сергей написал стихотворение Л. И. Кашиной „Зеленая прическа...“ (Восп., 1, 45—46; см. наст. изд., т. 1, с. 123—124, 535—536). Прогулкой с Кашиной на Яр летом 1917 г., по словам Е. А. Есениной, навеяно стихотворение «Не напрасно дули ветры...» (см. т. 1, с. 85—86 наст. изд.; Восп., 1, 45—46).

    В остальном образ и судьба есенинской героини отличаются от судьбы одного из ее прототипов. Анна Снегина довольно высокомерна, надменна, ирония и неискренность ощущаются в ее разговоре с поэтом — «известной шишкой», которого она когда-то любила. Л. И. Кашина, напротив, ценила поэзию Есенина. Муж героини есенинской поэмы, белый офицер, был убит в 1917 г. («Убили, убили Борю. Уйдите, уйдите прочь...» (в черновом автографе: «Вчера разорвало мужа // Снарядом в бою на Двине» — имеется в виду июньское наступление русских войск на Северном фронте). По словам Е. А. Есениной, в Константинове действительно говорили, что муж Кашиной «очень важный генерал, но она ни за что не хочет с ним жить» (Восп., 1, 44). На самом деле Л. И. Кашина вопреки воле отца в 1905 г. вышла замуж за учителя гимназии Николая Павловича Кашина (1874—1939), исследователя творчества А. Н. Островского. (В константиновское имение Кашина приезжала с детьми на летний отдых.)

    Героиня и прототип расходятся в главном — в отношении к революции. Анна Снегина не принимает революцию, покидает Россию, становится эмигранткой. Л. И. Кашина в 1917 г. передала свой дом крестьянам, а сама стала жить в Белом Яру, где бывал Есенин. В 1918 г., Л. И. Кашина переехала в Москву, работала переводчицей, машинисткой и стенографисткой. Похоронена на Ваганьковском владбище (см. журн. «Огонек», М., 1977, № 46, с. 21).

    Происхождение имени и фамилии героини также имеет свою историю. Исследователи уже отмечали, что имя Анна в русской литературе освящено классической традицией в заглавиях произведений «Анна Каренина» Л. Н. Толстого, «Анна на шее» А. П. Чехова, «Анна Михайловна» В. Крестовского (псевд. Н. Д. Хвощинской). Значение имени — «грация, миловидность» — соответствует образу, созданному Есениным (ср. «стройный лик» и «лебедя выгнув рукой»; наблюдения, связанные с семантикой имен в «Анне Снегиной», приведены в статье М. Орешкиной — журн. «Рус. речь», 1974, № 2, с. 36—42, и учитываются нами ниже).

    Не последнюю роль, надо полагать, имеет совпадение имени Анны Снегиной с именем Анны Алексеевны Сардановской (1896—1921), внучатой племянницы отца Ивана (И. Я. Смирнова), священника села Константиново, которой в юности был увлечен поэт (см. Чистяков Н. Королева у плетня, М., 1996, с. 8—18. Во второй половине июня 1916 г. Есенин во время краткосрочного отпуска с военной службы ездил в Константиново и виделся с ней (Письма, 211). Поэт посвятил ей в первой публикации стихотворение «За горами, за желтыми долами...» (т. 1 наст. изд., с. 22—23, 444—445). Ранняя смерть А. Сардановской (скончалась родами 7 апр. 1921 г.) потрясла Есенина.

    И. В. Грузинов вспоминал, что весной 1921 г. Есенин говорил ему: «У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Все рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю ее. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю» (Восп., 1, 353).

    В исследовательской литературе о Есенине называют три возможных источника происхождения фамилии Снегина. Один из них — псевдоним писательницы Ольги Павловны Сно (1881—1929), которая подписывала свои произведения «О. П. Снегина», «Ольга Снегина», «О. Снегина», «Снежинка», «О. С.» и др.; псевдоним «Снегина» — перевод фамилии мужа, литератора, англичанина по происхождению Е. Э. Сно (Сноу — Snow — в пер. с англ. — снег; с национальностью мужа связано также упоминание «лондонской печати» на письме Анны Снегиной). О. П. Снегина — автор книг: Рассказы. Том 1 ‹Б. м.›, 1911; Рассказы. Т. 1—2 ‹1911; 1914›; Лики любви. Повести и рассказы. Спб. ‹1914›. Знакомство Есенина и О. П. Снегиной состоялось весной 1915 г. в ее литературном салоне, куда поэта привел его друг М. П. Мурашёв, автор нескольких очерков для журналов «Женщина» и «XX век», где Снегина состояла в редколлегии. К тому времени писательница была известна в литературных кругах. Гостями ее салона были Ф. И. Шаляпин, И. Е. Репин, Л. Андреев, Саша Черный и др. Снегина часто встречалась с И. Буниным и была с ним в дружеской переписке (см. воспоминания Е. Н. Кореневской — цит. по статье А. Ломан и И. Ломан «Товарищи по чувствам, по перу...», где раскрыт указанный источник фамилии «Снегина» и даны подробные сведения об О. Снегиной (журн. «Нева», Л., 1970, № 10, с. 197—200; см. также статью: Шубникова-Гусева Н. «Мы все в эти годы любили...» О трех прототипах есенинской «Анны Снегиной» — газ. «Труд», М., 1997, 4 окт., № 184). Здесь же зафиксирована дарственная надпись Снегиной на книге «Рассказы». Т. 1 ‹Б. м.›, 1911: «Весеннему Есенину за его „Русь“. Полюбите Лизу из Морошкино и меня. 1915, апрель. Ольга Снегина». Речь идет о героине повести «Село Морошкино», помещенной в подаренной Есенину книге и высоко оцененной М. Горьким в письме к автору (цит. по журн. «Нева», Л., 1970, № 10, с. 198).

    К этому же времени относится выход в свет журнала «Голос жизни» (1915, № 17, 22 апр.), где были опубликованы под одной обложкой произведения Есенина и рассказ О. Снегиной «Тени теней». Для Есенина эта публикация была особенно памятна, так как была первой крупной подборкой стихов поэта в петербургском журнале с сопроводительной статьей З. Н. Гиппиус; эту публикацию Есенин отметил в автобиографических набросках 1915—1916 гг. (см. т. 7, кн. 1 наст. изд. и в кн. В. Федорова „Наше время такое... О поэзии и поэтах“. М., 1973, с. 98).

    Другой источник фамилии «Снегина» — семантический: снег бел и чист. В народной поэзии с образом белого снега часто связаны мотивы грустной и печальной любви. Поэт на протяжении всего произведения настойчиво употребляет эпитет белый. Сочетание Анна Снегина, помимо заглавия, в тексте поэмы больше не встречается. Фамилия Снегина в дальнейшем повествовании называется только в связи со старой помещицей Снегиной или с домом Снегиных. В лирическом плане эпитет белый как бы заменяет собой фамилию и появляется там, где автор говорит об Анне, не упоминая ее имени.

    В то же время образ «девушки в белой накидке» живет в поэме как бы отдельно от образа Анны Снегиной, дочери помещика, жены белого офицера (наблюдение С. П. Кошечкина в его кн. «Весенней гулкой ранью...», Минск, 1989, с. 158). Это достигается за счет использования разных ракурсов описания одного и того же объекта — внутреннего (белый цвет — символ духовной чистоты, высокой нравственности и непогрешимости в христианстве и цвет траура в крестьянской среде) и внешнего (цвет одежды). При этом одна и та же картина может «вставляться» в различные по тематике произведения: «Где-то за садом несмело, // Там где калина цветет, // Нежная девушка в белом // Нежную песню поет» («Вот оно, глупое счастье...», 1918, т. 1, с. 131 наст. изд.), «Но припомнил я девушку в белом ~ О чем-то подолгу мечтала // У калины за желтым прудом» («Сукин сын», 1924, т. 1, с. 207 наст. изд.). Эту особенность Е. А. Некрасова называет отличительной чертой идиостиля Есенина, (см. сб. «Очерки истории языка русской поэзии XX века». М., 1995, с. 396—448).

    Третий и, скорее всего, самый важный, источник фамилии Снегина — литературный, совпавший с первыми двумя, а возможно, и определивший их выбор — роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». «Близость звукового облика» названий романа Пушкина и поэмы Есенина отметила М. Орешкина. Наблюдения лингвиста развил В. Турбин, который счел фамилию героини Есенина, «каламбурно перекликающуюся с фамилией пушкинского героя — О-негин и С-негина, — „индикатором традиции“» (Турбин В. Традиции Пушкина в творчестве Есенина. «Евгений Онегин» и «Анна Снегина» — сб. «В мире Есенина», с. 267; см. также: Мекш Э. Б. Пушкинская традиция в поэме Есенина «Анна Снегина». — Пушкин и русская литература. Сб. науч. тр. Рига, 1986, с. 110—118).

    Исследователи отмечали важную особенность деревенских персонажей «Анны Снегиной» — их разность: перед нами «разные» мужики (Прокушев Ю. Л. Сергей Есенин. Образ. Стихи. Эпоха. М., 1975, с. 305). Герой поэмы Прон Оглоблин, также как и другие персонажи поэмы, — образ собирательный. Е. А. Есенина указывала, что для образа Прона Оглоблина «в известной мере» послужил прототипом односельчанин поэта, рабочий коломенского завода Петр Яковлевич Мочалин. «Во время революции, — вспоминала Е. А. Есенина, — он пользовался в нашем селе большим авторитетом. Наша константиновская молодежь тех лет многим была обязана Мочалину, да и не только молодежь.

    Личность Мочалина интересовала Сергея. Он знал о нем все» (Восп., 1, с. 49). По мнению Е. А. Есениной, он явился также прототипом комиссара из «Сказки о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве» (текст см. т. 2, с. 166—173 наст. изд.).

    Дополнительные сведения о П. Я. Мочалине были обнаружены К. П. Воронцовым. Уроженец села на Оке, близкий Есенину человек, Мочалин обладал большими организаторскими способностями, был страстным агитатором. «К тому же оказалось, что Мочалин был делегатом Первого Всероссийского съезда крестьянских депутатов. По аграрному вопросу на съезде выступил В. И. Ленин. Петр Яковлевич слушал Ленина и на заседании большевистской фракции съезда. Полный впечатлений от ленинских идей, Мочалин вернулся в родное село, занялся пропагандистской работой. После Великого Октября он был военным комиссаром Коломны, председателем исполкома Коломенского Совета» (цит. по: Трофимов А. За строками «Анны Снегиной» — газ. «Сов. культура», М., 1980, 21 окт., № 85, см. также газ. «Известия», М., 1980, 2 июля, № 154).

    Своего героя поэт сделал коренным жителем бедной деревни Криуши и наделил «крестьянской» фамилией (произошла, скорее всего, от слова-прозвища «Оглобля», которое до XX века было диалектным и служило основой для многих народных пословиц и поговорок). Фамилия свидетельствует не только о социальной принадлежности героя. Есенин как бы подчеркивает активную, главенствующую роль крестьянского вожака в революционных событиях на селе.

    Имя «Прон» также имело бо́льшее распространение в деревне по сравнению с «городским» Пётр. Существует предположение, что эта форма имени вообще диалектная, широко бытовавшая на Рязанщине. В Рязанской области встречается несколько топонимов с основой Прон: река Проня (так ласкательно называет Оглоблина мельник в письме к Сергею — герою поэмы: «Тогда вот и чикнули Проню»), город Пронск, село Пронино. Это имя социально определяет героя и в то же время звучно и кратко. Прон — уменьшительная бытовая форма от канонических имен: Проко́пий — от греческого «prokpos» — «вынутый из ножен, обнаженный; схвативший меч за рукоятку» и Прохор — от греческого «prochoren» — «плясать впереди, вести» (Петровский Н. А. Словарь русских личных имен. Изд. 4-е доп., М, 1995, с. 245, 246—247).

    Отрицательному персонажу поэмы, еще одному жителю деревни Криуши, Есенин также дал «говорящее» имя Лабутя. «Лабута» (архаичное) означает «неуклюжий и бестолковый человек» или «разиня, ротозей, рохля; клуша, кувалда» (Даль, 2, 231). Естественно, что жителям многих областей России это слово было знакомо. На Рязанщине употреблялось в нарицательном значении. «К власти, — вспоминала Е. А. Есенина первые послереволюционные годы, — наряду с честными людьми пролезли „лабути“, имеющие длинные руки. Жилось этим людям совсем неплохо.

    Одного из таких „работников“ судили всей волостью самосудом...» (Восп., 1, 76).

    В соответствии с литературной традицией, по которой «безымянные» персонажи обозначают типичных представителей определенного класса, возраста, пола, профессии и т. п., Есенин подчеркивает обобщенность многих героев: возницы, мельника, старухи-мельничихи, представителей зажиточного крестьянства, сохранивших патриархальные взгляды и по-своему противостоявших революционному движению.

    Есенин и его герои как бы вторгаются туда, где жили герои Пушкина, — в деревню, в обстановку дворянской усадьбы: герой-рассказчик Сергей въезжает в поэму на дрожках, Евгений Онегин «летит в пыли на почтовых». Письмо Анны Снегиной вызывает в памяти знаменитое письмо пушкинской Татьяны к Онегину (см.: Прокушев Ю. Пушкин и Есенин: Письмо Анны Снегиной — журн. «Огонек», М., 1979, № 41, с. 24—25). Герой поэмы Есенина, как показал В. Турбин, «изысканный, а заодно и прославленный петербуржец, своеобразный Онегин начала XX века, Онегин-крестьянин, Онегин-поэт», «герой нашего времени», ведущий «социально-лирический диалог с дворянкой». «„Анна Снегина“, — пишет В. Турбин, — сопоставима с романом Пушкина по многим параметрам: ирония тона повествования, обрамление рассказываемого письмами героев, их имена и их судьбы. Традиция живет, пульсирует, неузнаваемо преображается, таится и вдруг обнаруживает себя в случайных или в преднамеренных совпадениях, в мелочах» и полемически противопоставляется героям пушкинского „Евгения Онегина“ (сб. «В мире Есенина», с. 281; об особом внимании Есенина к пушкинской традиции в 20-е гг. см. стихотворение «Пушкину», наст. изд., т. 1, с. 203, 620—621; «Анкету ‹журнала› „Книга о книгах“. К Пушкинскому юбилею.‹Ответы›», т. 5, наст. изд., с. 225—226, 509—514, а также коммент. к «Черному человеку» в наст. т.). Одна из корреспонденток поэта, Л. Бутович, писала ему 22 августа 1924 г., прочитав в Кр. нови (1924, № 4) стихотворение «На родине»: «Да, у меня было такое чувство, будто я читаю неизданную главу „Евгения Онегина“, — пушкинская насыщенность образов и его легкость простых рифм у Вас, и что-то еще, такое милое, то, что находит отклик в душе. ‹...› Мне кажется, что, как он, Вы владеете тайной простых, нужных слов и создаете из них подлинно прекрасное. ‹...› Вы могли бы дать то же, что дал автор „Евгения Онегина“ — неповторимую поэму современности, не сравнимую ни с чем» (Письма, 246—247). Позже поэт сам отметил в автобиографии «О себе» (окт. 1925): «В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину» (см. т. 7, кн. 1 наст. изд.).

    «Анна Снегина» имеет и другие, близкие по времени объекты скрытой полемики — женскую поэзию времен первой мировой войны и прозу 10-х годов, проникнутую народническими настроениями. Одним из подобных конкретных источников сюжета и персонажей поэмы является путевой очерк О. Снегиной «На хуторе», опубликованный в петроградской газете «Биржевые ведомости» (утр. вып., 1917, 30 июля, № 16362), где нередко печатался Есенин (см. ниже на с. 678 о Галерной улице, где была расположена редакция газеты). Совпадает место действия: в очерке Снегиной — хутор, где сохранилась дворянская усадьба и «княгинин парк», и персонажи — молодой паренек «Сергунька» ‹так в кругу друзей ласково называли и Есенина›; Проня Красноносый, «ленивый, шельмоватый, прямо сказать, большой пакостник», убитый бандой анархистов; усматриваются параллели в образах перевозчика Федора, который требует деньги за переправу, бабки Прасковьи и др. Но атмосфера революционной деревни в «Анне Снегиной» противоположна «невыразимому спокойствию, которое веет от моря колосьев» в очерке О. Снегиной, где лишь один Сергунька «очень интересуется далекой столицей и таинственной революцией».

    Есенин признавался, что лучшие образцы выразительной речи находит в устной народной поэзии, русской классической литературе и в повседневной разговорной речи. В. Ф. Наседкин вспоминал: «Есенин говорил о том, что для поэта живой разговорный язык может быть даже важнее, чем для писателя-прозаика. Поэт должен чутко прислушиваться к случайным разговорам крестьян, рабочих и интеллигенции, особенно к разговорам, эмоционально сильно окрашенным. Тут поэту открывается целый клад. Новая интонация или новое интересное выражение к писателю идут из живого разговорного языка.

    Есенин хвалился, что этим языком он хорошо научился пользоваться» (Материалы, 234). В «Анне Снегиной» на фоне общеупотребительной лексики встречаются не только разговорно-просторечные элементы, свойственные именам существительным и прилагательным, но и вульгаризмы («едрит твою в дышло», «тараканье отродье»), старославянизмы («денница», «не зрел я родимых крыш», «сим летом»), неологизмы (водь, звень, зыкь, дружья, сочь, шкеть, трясь) (см. подробнее: Морозова М. Н. в сб. «Вопросы стилистики». М., 1966, с. 254—263; Бычков В. В. в сб. «Русская советская поэзия и стиховедение». М., 1969, с. 258—265 и др.). Разговорный характер стиля поэмы, «своеобразное многоголосие, необычное для лирической поэмы» (см.: Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Стиль. Произведение. Литературное развитие. М., 1965, ‹Ч. 3›, с. 372) определяет использование стиховых переносов (enjambement), чрезвычайно редких в поэзии Есенина. По признанию самого поэта, он «избегал» их (см.: Бельская Л. Л. Песенное слово. М., 1989, с. 75).

    Поэма неоднократно инсценировалась (в 1979—1982 гг. в Рязани, Риге, «Кооперативо театро „У“» — Италия). Опера А. Холминова «Анна Снегина» (либретто А. Машистова) ставилась в Ленинградском академическом театре оперы и балета им. С. М. Кирова (1967), в оперных театрах г. Горького, Улан-Удэ, народном театре Астрахани, Югочешском театре из Чешских Будейовиц (1976). По опере Г. Агафонникова «Анна Снегина» (либретто Г. Шапиро) снят телефильм (1970).

  2. Воронский Александр Константинович (1884—1937) — литературный критик, редактор Кр. нови и журнала «Прожектор», в которых часто печатался Есенин.

    Познакомился с поэтом осенью 1923 г. Есенин прислушивался к мнению Воронского и внимательно следил за его статьями о своем творчестве. Трехтомное Собр. ст., подготовленное самим поэтом в 1925 г., открыто статьей Воронского.

  3. Исправник — в царской России начальник полиции в уезде.

  4. Я понял, что я — игрушка... — Перекличка с собственными словами о народничестве из наброска статьи «О Глебе Успенском»: «Мне кажется, что никто еще не понял так своего народа, как Успенский. Идеализация народничества 60—70-х годов мне представляется жалкой пародией на народ. Прежде всего там смотрят на крестьянина как на забавную игрушку» (см. т. 5 наст. изд., с. 234; сб. «В мире Есенина», с. 278).

  5. Тогда над страною калифствовал // Керенский на белом коне. — Полемическая перекличка со стихотворением Л. И. Каннегисера (подробнее о нем см. т. 1 наст. изд., с. 509—510) «На солнце сверкая штыками...» (написано 27 июня 1917 г. в Павловске), где есть следующие строки:

    Тогда у блаженного входа,
    В предсмертном и радостном сне,
    Я вспомню — Россия, Свобода.
    Керенский на белом коне.

    (см. об этом статью С. С. Куняева (подпись: Волков С.). «Письма Леонида Каннегисера Сергею Есенину» — журн. «Наш современник», М., 1990, № 10, с. 161).

    Поэт вслед за Л. И. Каннегисером использует традиционно-поэтическое выражение «на белом коне ‹победителя›», которое отражало реальный факт — Керенский обычно приветствовал войска на белом коне, — но одновременно «как бы оспаривает победительную восторженность своего друга, владевшую тем в Февральские дни». Есенин достигает обличительного, сатирического пафоса образа, сталкивая противоположные начала: переносное значение двух цветовых прилагательных: розовый — «сулящий радость, счастье» — и смрадный: «внушающий отвращение, омерзение», а глагол «калифствовал», образованный от фразеологизма «калиф на час» (человек, пользующийся властью очень короткое время), противопоставляет выражению «на белом коне» (победителя). Керенский Александр Федорович (1881—1970) был с 8 (21) июля министром-председателем (премьером) Временного правительства, а с 30 августа (12 сент.) по 25 октября (7 ноября) 1917 г. верховным главнокомандующим.

    В черновом автографе эти строки даны в ином, но совпадающим с текстом по оценке Керенского варианте:

    Мы свергнули власть дворянства,
    Но что-то почудилось мне
    Другое коварное чванство
    В Керенском на белом коне

    (См. варианты, с. 405—406)

  6. Война «до конца», «до победы». — Лозунги Временного правительства, выступавшего с требованием продолжения войны.

  7. Еще и заря не текла, ~ Оладьев тебе напекла. — Н. М. Шанский обратил внимание на необычное использование в «Анне Снегиной» общеупотребительной лексики на примере глагола «течь» и существительного «оладья» в родительном падеже множественного числа в диалектной форме «оладьев».

    «Словесные связи глагола течь в значении «идти», «проходить» с обозначением человека, так часто наблюдаемые в поэзии первой половины XIX в., например, у Пушкина „в путь потек“ — „Анчар“) восходят к старому — еще церковнославянскому — источнику „Петръ, въставъ, тече къ гробоу“ („Мстиславово евангелие до 1117 г.“), „тогда Овлуръ влъкомъ потече“ („Слово о полку Игореве...“)». Существительное оладья («Оладьев тебе напекла») в диалектной форме также «замечается быстрее и объясняется проще: ведь перед нами прямая речь мельника, носителя соответствующего народного говора» (сб. «Анализ художественного текста». М., 1975, Вып. 1, с. 28—30).

  8. Булдыжник — буян и беспокойный человек.

  9. «Скажи, // Кто такое Ленин?» // Я тихо ответил: // «Он — вы». — Один из весьма вероятных источников вопроса, обращенного крестьянами к герою поэмы, является заголовок статьи С. Зорина «Что может означать Ленин» в сочетании с рисунком Бор. Ефимова, на котором слегка шаржированное лицо вождя было вписано в большой вопросительный знак (помещено в сб. «Ленин», Харьков, 1923, материалы которого отозвались в стихах Есенина 1924 и 1925 гг.; см. Субботин С. И. — сб. «Есенин академический», с. 71). Смысл ответа героя комментируется противоречиво: как «свидетельство подлинной связи вождя революции с широкими трудящимися массами» (см. статью Ю. Л. Прокушева «„Он — вы“. Лениниана Есенина» — журн. «Москва», 1975, № 10, с. 181), и как беспощадно высвеченный образ Ленина — «вожака народных масс, плоть от плоти их», а эти массы: «голытьба, пьяницы, люмпены, участники коллективного убийства старшины, „лихие злодеи“, „воровские души“» (в кн. Куняева Ст. и Куняева С. «Сергей Есенин», М., 1995, с. 477).

  10. Сочь — время движения соков.

  11. Пятый туз — лишний туз, шулерская карта в колоде.

  12. Носил он две белых медали // С японской войны на груди. — Наряду со смысловым значением «белая медаль» — царская, имеется в виду конкретный зрительный образ — медаль белого цвета, серебряная медаль. Лабутя, судя по содержанию поэмы, мог быть награжден только двумя серебряными медалями русско-японской войны (1904—1905 гг.), которые носились на груди: «За бой „Варяга“ и „Корейца“. 27 янв. 1904 г. — Чемульпо» с изображением морского боя на специальной ленте «Андреевского флага» с белым полем и косым Андреевским крестом синего цвета на нем, а также медалью, которой награждались все лица, участвовавшие в обороне Порт-Артура (на лицевой стороне «всевидящее око», окруженное сиянием; внизу вдоль бортика даты «1904—1905», на оборотной — пятистрочная надпись славянской вязью: «Да — вознесетъ — васъ Господь — въ свое — время» (см. Кузнецов А., Чепурнов Н. Наградная медаль. М., 1992, с. 367—372; Кузнецов А. А. Ордена и медали России. М., 1985, с. 149).

    Здесь «белый орден» в противопоставлении «красному ордену», о котором позже «голосил» Лабутя. (В черновом автографе четырех строк о красном ордене не было. Впервые появились в машинописи, см. варианты.). Первым советским орденом был Орден Красного Знамени, учрежден в 1918 г. — на красном фоне лавровый венок с эмблемой серпа и молота и красного знамени с надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

  13. О сдавшемся Порт-Артуре // Соседу слезил на плечо. — Порт-Артур — военно-морская крепость, которую героически обороняли русские войска под руководством генерала Р. И. Кондратенко во время русско-японской войны. После гибели Кондратенко генерал А. М. Стессель 20 декабря 1904 г. (2 января 1905 г.) подписал капитуляцию и сдал крепость японцам.

  14. Ляоян — город на северо-востоке Китая, здесь имеется в виду одно из тяжелых сражений в русско-японской войне 1904—1905 гг. — Ляоянское сражение; боевые действия проходили 11 (24) августа—21 августа (3 сент.) 1904 г. в районе города. В результате ошибок русского командования японские войска достигли оперативного преимущества. По приказанию генерала А. Н. Куропаткина русские войска отошли к Мукдену.

  15. Нерчинск — окружной город в Забайкальской области. Расположен на левом берегу реки Нерчи, вблизи ее впадения в Шилку (бассейн Амура). Основан в 1654 г. под названием Нерчинский острог. В 1826—1917 гг. — место политической каторги и ссылки. В Нерчинском горном округе находились главная сибирская каторга царской России и каторжные тюрьмы. В разные годы здесь содержались политкаторжане: декабристы, петрашевцы, Н. Г. Чернышевский и другие революционеры-шестидесятники, нечаевцы, революционеры-народники. Политические каторжане содержались вместе с уголовными (см. кн.: «Кара и другие тюрьмы Нерчинской каторги». М., 1927; Чемоданов Г. Н. Нерчинская каторга, 2-е изд. М., 1930).

  16. Турухан — река в Красноярском крае, левый приток Енисея. Турухан, Туруханский край — место политической ссылки в дореволюционной России, на севере Енисейской губернии с XVII в. Ссылались участники восстаний С. Разина, Е. Пугачева и др. В XIX в. — декабристы (бр. Беляевы, М. А. Фонвизин, А. И. Якубович и др.). С 1913 г. в Туруханском крае отбывали ссылку Я. М. Свердлов, И. В. Сталин, Г. И. Петровский и др. революционеры (сб. «Енисейская ссылка». М., 1934).

  17. Была в том печальная тайна, // Что страстью преступной зовут. — Эти и другие слова помещицы Снегиной стали объектом нападок прижизненной критики. Рецензент журнала «Звезда» назвал их иронически «перлами» (журн. «Звезда», Л., 1925, № 4, с. 294), а В. Друзин — «незабываемыми» (Красная газ., веч. вып., Л., 1925, 30 июня, № 160; вырезка — Театр. ГЛМ). К. В. Мочульский увидел в одной из сцен поэмы («Вот описание первого свидания после разлуки: он открывает глаза после долгой болезни и видит ее: она узнала, она приехала, она сидит у изголовья») — «неизбежный шаблон романтического жанра. ‹...› Как она выражается, эта нежная девушка в белом! ‹далее цит. слова Анны ст. 344—354, 371—379, 381—385, 604—607: „Потом бы меня вы бросили, // Как выпитую бутыль. // Поэтому было не надо... // Ни встреч... Ни вообще продолжать...“» (журн. «Благонамеренный», Брюссель, 1926, № 1, с. 155—156).

  18. Недаром чумазый сброд // Играл по дворам на роялях // Коровам тамбовский фокстрот. — Одна из конкретных примет времени (так же, как и граммофон). И. Г. Эренбург в 1919 г. писал: «Деревня, захватившая все и безмерно нищая, с пианино и без портков, взявшая в крепкий кулак свободу и не ведающая, что с ней, собственно, делать, деревня революции — откроется потомкам не по статьям газет, не по хронике летописца, а по лохматым книгам Есенина. Откроется и нечто большее, вне истории или этнографии — экстаз потери, жертвенная нищета, изуверские костры самосожжения — поэзия Сергея Есенина, поэта, пришедшего в этот мир, чтобы „все познать, ничего не взять“» (Эренбург И. Сергей Александрович Есенин — в его кн. «Портреты русских поэтов». Берлин, 1922, с. 84—85; вырезка — Тетр. ГЛМ).

    Друг детства Есенина С. Н. Соколов вспоминал эпизод с роялем, который в отличие от рояля в «Анне Снегиной» получил полезное применение в константиновской школе: «Помнится, в 1924 году как-то вечером я сидел и играл на рояле (был у нас в школе инструмент, конфискованный в революцию у каких-то помещиков). Смотрю, кто-то лезет в окно. Ба, Есенин! ‹...› Потом подсел ко мне. Попросил играть, а сам запел... ‹...› В этот вечер он долго пробыл у нас. Настроение у него было хорошее» (Восп., 1, 136).

  19. Козлиная ножка — самодельная папироса (самокрутка), свернутая в виде воронки и согнутая пополам.

  20. ...Он мыслит до дури о штуке, // Катающейся между ног. — Образ, построенный в форме русской озорной загадки, где игра строится на двусмысленности. Как и большинство таких загадок, на первый взгляд неприличных и вульгарных, обозначает совершенно невинный предмет, в данном случае — конкретную примету послереволюционной деревни: велосипед (см. сб. «Русский эротический фольклор. Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки». М., 1995, с. 371—373).

  21. «Керенки» — казначейские знаки (бумажные деньги), выпущенные по указу Временного правительства от 23 августа (5 сент.) 1917 г. Изготавливались упрощенным способом и имели непритязательный вид. Выпуск «керенок» привел к дальнейшему падению курса рубля до 7 копеек его довоенной стоимости. Народ презрительно называл их по имени Керенского, возглавлявшего Временное правительство. После Октябрьской революции «керенки», наряду с другими типами бумажных денег, использовались Советским правительством. Е. А. Есенина вспоминала эпизод покупки лошади, относящийся к 1918 г.: «Достали заветный мешочек с деньгами (керенки, что прислал Сергей), сложили кофты, сарафаны и последнее поношенное пальто отца на барашковом меху с каракулевым воротником (подарок купца Крылова со своего плеча). Все это отдали за лошадь» (Восп., 1, 51). «Керенки» окончательно изъяты из обращения в 1922 г.

  22. «Ходи» — мелкие бумажные денежные знаки времен гражданской войны предположительно пришли с Дальнего Востока. Наименование, скорее всего, образовано от кит. huoji — приказчик (продавец); ходя — устар. простореч. название китайца (Словарь совр. рус. лит. яз. в 17 т., М.—Л., т. 17, 1965, с. 302).

  23. Фефела — простофиля, разиня, растопыря (Даль, 4, 533).

  24. «Катька» — в царской России просторечное название сторублевого бумажного денежного знака с изображением Екатерины II. До революции были в ходу государственные кредитные билеты достоинством 100 рублей с портретом Екатерины II двух выпусков — 1898 и 1910 гг. (см.: Бумажные денежные знаки, выпущенные на территории бывшей российской империи за время с 1769 по 1924 гг.). Под ред. Ф. Г. Чучина, М., [Б. Г.], с. 19-20).

  25. Зыкь — скорее всего, собирательное от рязанского «зыка» — ревун, горлодер (Даль, I, 697). Учитывая областное значение слова, Б. И. Осипов и В. П. Гарнин толкуют слово «зыкь» как «сборище горлодеров» (не смешивать с «зык»: Осипов Б. И. Неологизмы, устаревшие и областные слова в языке поэзии С. А. Есенина, Барнаул, 1973, с. 32; Гарнин В. П. [Примечания к «Анне Снегиной»] — Есенин С. Стихотворения и поэмы. Б-ка поэта. Малая серия, Л., 1990, с. 455).
Поэма
Примечания
Варианты
© 2000- NIV