Стихотворения за 1924 год


Содержание:
	
	
	
	x x x
	
	Годы молодые с забубенной славой,
	Отравил я сам вас горькою отравой.
	
	Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,
	Были синие глаза, да теперь поблекли.
	
	Где ты, радость?  Темь и жуть, грустно и обидно.
	В поле, что ли?  В кабаке?  Ничего не видно.
	
	Руки вытяну - и вот слушаю на ощупь:
	Едем... кони... сани... снег... проезжаем рощу.
	
	"Эй, ямщик, неси вовсю!  Чай, рожден не слабым!
	Душу вытрясти не жаль по таким ухабам".
	
	А ямщик в ответ одно:  "По такой метели
	Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели".
	
	"Ты, ямщик, я вижу, трус.  Это не с руки нам!"
	Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.
	
	Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.
	Вдруг толчок... и из саней прямо на сугроб я.
	
	Встал и вижу:  что за черт - вместо бойкой тройки...
	Забинтованный лежу на больничной койке.
	
	И заместо лошадей по дороге тряской
	Бью я жесткую кровать модрою повязкой.
	
	На лице часов в усы закрутились стрелки.
	Наклонились надо мной сонные сиделки.
	
	Наклонились и хрипят:  "Эх ты, златоглавый,
	Отравил ты сам себя горькою отравой.
	
	Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли, -
	Синие твои глаза в кабаках промокли".
	
	<1924>
	
	
	ПИСЬМО К МАТЕРИ
	
	Ты жива еще, моя старушка?
	Жив и я. Привет тебе, привет!
	Пусть струится над твоей избушкой
	Тот вечерний несказанный свет.
	
	Пишут мне, что ты, тая тревогу,
	Загрустила шибко обо мне,
	Что ты часто ходишь на дорогу
	В старомодном ветхом шушуне.
	
	И тебе в вечернем синем мраке
	Часто видится одно и то ж:
	Будто кто-то мне в кабацкой драке
	Саданул под сердце финский нож.
	
	Ничего, родная!  Успокойся.
	Это только тягостная бредь.
	Не такой уж горький я пропойца,
	Чтоб, тебя не видя, умереть.
	
	Я по-прежнему такой же нежный
	И мечтаю только лишь о том,
	Чтоб скорее от тоски мятежной
	Воротиться в низенький наш дом.
	
	Я вернусь, когда раскинет ветви
	По-весеннему наш белый сад.
	Только ты меня уж на рассвете
	Не буди, как восемь лет назад.
	
	Не буди того, что отмечталось,
	Не волнуй того, что не сбылось, -
	Слишком раннюю утрату и усталость
	Испытать мне в жизни привелось.
	
	И молиться не учи меня.  Не надо!
	К старому возврата больше нет.
	Ты одна мне помощь и отрада,
	Ты одна мне несказанный свет.
	
	Так забудь же про свою тревогу,
	Не грусти так шибко обо мне.
	Не ходи так часто на дорогу
	В старомодном ветхом шушуне.
	
	<1924>
	
	
	
	x x x
	
	Этой грусти теперь не рассыпать
	Звонким смехом далеких лет.
	Отцвела моя белая липа,
	Отзвенел соловьиный рассвет.
	
	Для меня было все тогда новым,
	Много в сердце теснилось чувств,
	А теперь даже нежное слово
	Горьким плодом срывается с уст.
	
	И знакомые взору просторы
	Уж не так под луной хороши.
	Буераки... пеньки... косогоры
	Обпечалили русскую ширь.
	
	Нездоровое, хилое, низкое,
	Водянистая, серая гладь.
	Это все мне родное и близкое,
	От чего так легко зарыдать.
	
	Покосившаяся избенка,
	Плач овцы, и вдали на ветру
	Машет тощим хвостом лошаденка,
	Заглядевшись в неласковый пруд.
	
	Это все, что зовем мы родиной,
	Это все, отчего на ней
	Пьют и плачут в одно с непогодиной,
	Дожидаясь улыбчивых дней.
	
	Потому никому не рассыпать
	Эту грусть смехом ранних лет.
	Отцвела моя белая липа,
	Отзвенел соловьиный рассвет.
	
	<1924>
	
	
	
	x x x
	
	Мы теперь уходим понемногу
	В ту страну, где тишь и благодать.
	Может быть, и скоро мне в дорогу
	Бренные пожитки собирать.
	
	Милые березовые чащи!
	Ты, земля!  И вы, равнин пески!
	Перед этим сонмом уходящих
	Я не в силах скрыть моей тоски.
	
	Слишком я любил на этом свете
	Все, что душу облекает в плоть.
	Мир осинам, что, раскинув ветви,
	Загляделись в розовую водь.
	
	Много дум я в тишине продумал,
	Много песен про себя сложил,
	И на этой на земле угрюмой
	Счастлив тем, что я дышал и жил.
	
	Счастлив тем, что целовал я женщин,
	Мял цветы, валялся на траве
	И зверье, как братьев наших меньших,
	Никогда не бил по голове.
	
	Знаю я, что не цветут там чащи,
	Не звенит лебяжьей шеей рожь.
	Оттого пред сонмом уходящих
	Я всегда испытываю дрожь.
	
	Знаю я, что в той стране не будет
	Этих нив, златящихся во мгле.
	Оттого и дороги мне люди,
	Что живут со мною на земле.
	
	1924
	
	
	
	ПУШКИНУ
	
	Мечтая о могучем даре
	Того, кто русской стал судьбой,
	Стою я на Тверском бульваре,
	Стою и говорю с собой.
	
	Блондинистый, почти белесый,
	В легендах ставший как туман,
	О Александр! Ты был повеса,
	Как я сегодня хулиган.
	
	Но эти милые забавы
	Не затемнили образ твой,
	И в бронзе выкованной славы
	Трясешь ты гордой головой.
	
	А я стою, как пред причастьем,
	И говорю в ответ тебе:
	Я умер бы сейчас от счастья,
	Сподобленный такой судьбе.
	
	Но, обреченный на гоненье,
	Еще я долго буду петь...
	Чтоб и мое степное пенье
	Сумело бронзой прозвенеть.
	
	<1924>
	
	
	
	x x x
	
	Низкий дом с голубыми ставнями,
	Не забыть мне тебя никогда, -
	Слишком были такими недавними
	Отзвучавшие в сумрак года.
	
	До сегодня еще мне снится
	Наше поле, луга и лес,
	Принакрытые сереньким ситцем
	Этих северных бедных небес.
	
	Восхищаться уж я не умею
	И пропасть не хотел бы в глуши,
	Но, наверно, навеки имею
	Нежность грустную русской души.
	
	Полюбил я седых журавлей
	С их курлыканьем в тощие дали,
	Потому что в просторах полей
	Они сытных хлебов не видали.
	
	Только видели березь да цветь,
	Да ракитник, кривой и безлистый,
	Да разбойные слышали свисты,
	От которых легко умереть.
	
	Как бы я и хотел не любить,
	Все равно не могу научиться,
	И под этим дешевеньким ситцем
	Ты мила мне, родимая выть.
	
	Потому так и днями недавними
	Уж не юные веют года...
	Низкий дом с голубыми ставнями,
	Не забыть мне тебя никогда.
	
	<1924>
	
	
	
	СУКИН СЫН
	
	Снова выплыли годы из мрака
	И шумят, как ромашковый луг.
	Мне припомнилась нынче собака,
	Что была моей юности друг.
	
	Нынче юность моя отшумела,
	Как подгнивший под окнами клен,
	Но припомнил я девушку в белом,
	Для которой был пес почтальон.
	
	Не у всякого есть свой близкий,
	Но она мне как песня была,
	Потому что мои записки
	Из ошейника пса не брала.
	
	Никогда она их не читала,
	И мой почерк ей был незнаком,
	Но о чем-то подолгу мечтала
	У калины за желтым прудом.
	
	Я страдал... Я хотел ответа...
	Не дождался... уехал... И вот
	Через годы... известным поэтом
	Снова здесь, у родимых ворот.
	
	Та собака давно околела,
	Но в ту ж масть, что с отливом в синь,
	С лаем ливисто ошалелым
	Меня встрел молодой ее сын.
	
	Мать честная!  И как же схожи!
	Снова выплыла боль души.
	С этой болью я будто моложе,
	И хоть снова записки пиши.
	
	Рад послушать я песню былую,
	Но не лай ты! Не лай! Не лай!
	Хочешь, пес, я тебя поцелую
	За пробуженный в сердце май?
	
	Поцелую, прижмусь к тебе телом
	И, как друга, введу тебя в дом...
	Да, мне нравилась девушка в белом,
	Но теперь я люблю в голубом.
	
	<1924>
	
	
	
	x x x
	
	Отговорила роща золотая
	Березовым, веселым языком,
	И журавли, печально пролетая,
	Уж не жалеют больше ни о ком.
	
	Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник -
	Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
	О всех ушедших грезит конопляник
	С широким месяцем над голубым прудом.
	
	Стою один среди равнины голой,
	А журавлей относит ветер в даль,
	Я полон дум о юности веселой,
	Но ничего в прошедшем мне не жаль.
	
	Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
	Не жаль души сиреневую цветь.
	В саду горит костер рябины красной,
	Но никого не может он согреть.
	
	Не обгорят рябиновые кисти,
	От желтизны не пропадет трава,
	Как дерево роняет тихо листья,
	Так я роняю грустные слова.
	
	И если время, ветром разметая,
	Сгребет их все в один ненужный ком...
	Скажите так... что роща золотая
	Отговорила милым языком.
	
	<1924>
	
	
	
	x x x
	(Из цикла "Персидские мотивы")
	
	Улеглась моя былая рана -
	Пьяный бред не гложет сердце мне.
	Синими цветами Тегерана
	Я лечу их нынче в чайхане.
	
	Сам чайханщик с круглыми плечами,
	Чтобы славилась пред русским чайхана,
	Угощает меня красным чаем
	Вместо крепкой водки и вина.
	
	Угощай, хозяин, да не очень.
	Много роз цветет в твоем саду.
	Незадаром мне мигнули очи,
	Приоткинув черную чадру.
	
	Мы в России девушек весенних
	На цепи не держим, как собак,
	Поцелуям учимся без денег,
	Без кинжальных хитростей и драк.
	
	Ну, а этой за движенья стана,
	Что лицом похожа на зарю,
	Подарю я шаль из Хороссана
	И ковер ширазский подарю.
	
	Наливай, хозяин, крепче чаю,
	Я тебе вовеки не солгу.
	За себя я нынче отвечаю,
	За тебя ответить не могу.
	
	И на дверь ты взглядывай не очень,
	Все равно калитка есть в саду...
	Незадаром мне мигнули очи,
	Приоткинув черную чадру.
	
	1924
	
	
	x x x
	(Из цикла "Персидские мотивы")
	
	Я спросил сегодня у менялы,
	Что дает за полтумана по рублю,
	Как сказать мне для прекрасной Лалы
	По-персидски нежное "люблю"?
	
	Я спросил сегодня у менялы
	Легче ветра, тише Ванских струй,
	Как назвать мне для прекрасной Лалы
	Слово ласковое "поцелуй"?
	
	И еще спросил я у менялы,
	В сердце робость глубже притая,
	Как сказать мне для прекрасной Лалы,
	Как сказать ей, что она "моя"?
	
	И ответил мне меняла кратко:
	О любви в словах не говорят,
	О любви вздыхают лишь украдкой,
	Да глаза, как яхонты, горят.
	
	Поцелуй названья не имеет,
	Поцелуй не надпись на гробах.
	Красной розой поцелуи веют,
	Лепестками тая на губах.
	
	От любви не требуют поруки,
	С нею знают радость и беду.
	"Ты - моя" сказать лишь могут руки,
	Что срывали черную чадру.
	
	1924
	
	
	x x x
	(Из цикла "Персидские мотивы")
	
	Шаганэ ты моя, Шаганэ!
	Потому, что я с севера, что ли,
	Я готов рассказать тебе поле,
	Про волнистую рожь при луне.
	Шаганэ ты моя, Шаганэ.
	
	Потому, что я с севера, что ли,
	Что луна там огромней в сто раз,
	Как бы ни был красив Шираз,
	Он не лучше рязанских раздолий.
	Потому, что я с севера, что ли.
	
	Я готов рассказать тебе поле,
	Эти волосы взял я у ржи,
	Если хочешь, на палец вяжи -
	Я нисколько не чувствую боли.
	Я готов рассказать тебе поле.
	
	Про волнистую рожь при луне
	По кудрям ты моим догадайся.
	Дорогая, шути, улыбайся,
	Не буди только память во мне
	Про волнистую рожь при луне.
	
	Шаганэ ты моя, Шаганэ!
	Там, на севере, девушка тоже,
	На тебя она страшно похожа,
	Может, думает обо мне...
	Шаганэ ты моя, Шаганэ.
	
	1924
	
	
	x x x
	(Из цикла "Персидские мотивы")
	
	Ты сказала, что Саади
	Целовал лишь только в грудь.
	Подожди ты, бога ради,
	Обучусь когда-нибудь!
	
	Ты пропела:  "За Евфратом
	Розы лучше смертных дев".
	Если был бы я богатым,
	То другой сложил напев.
	
	Я б порезал розы эти,
	Ведь одна отрада мне -
	Чтобы не было на свете
	Лучше милой Шаганэ.
	
	И не мучь меня заветом,
	У меня заветов нет.
	Коль родился я поэтом,
	То целуюсь, как поэт.
	
	19 декабря 1924
	
	
	x x x
	(Из цикла "Персидские мотивы")
	
	Никогда я не был на Босфоре,
	Ты меня не спрашивай о нем.
	Я в твоих глазах увидел море,
	Полыхающее голубым огнем.
	
	Не ходил в Багдад я с караваном,
	Не возил я шелк туда и хну.
	Наклонись своим красивым станом,
	На коленях дай мне отдохнуть.
	
	Или снова, сколько ни проси я,
	Для тебя навеки дела нет,
	Что в далеком имени - Россия -
	Я известный, признанный поэт.
	
	У меня в душе звенит тальянка,
	При луне собачий слышу лай.
	Разве ты не хочешь, персиянка,
	Увидать далекий синий край?
	
	Я сюда приехал не от скуки -
	Ты меня, незримая, звала.
	И меня твои лебяжьи руки
	Обвивали, словно два крыла.
	
	Я давно ищу в судьбе покоя,
	И хоть прошлой жизни не кляну,
	Расскажи мне что-нибудь такое
	Про твою веселую страну.
	
	Заглуши в душе тоску тальянки,
	Напои дыханьем свежих чар,
	Чтобы я о дальней северянке
	Не вздыхал, не думал, не скучал.
	
	И хотя я не был на Босфоре -
	Я тебе придумаю о нем.
	Все равно - глаза твои, как море,
	Голубым колышутся огнем.
	
	1924
	
	
	x x x
	(Из цикла "Персидские мотивы")
	
	Свет вечерний шафранного края,
	Тихо розы бегут по полям.
	Спой мне песню, моя дорогая,
	Ту, которую пел Хаям.
	Тихо розы бегут по полям.
	
	Лунным светом Шираз осиянен,
	Кружит звезд мотыльковый рой.
	Мне не нравится, что персияне
	Держат женщин и дев под чадрой.
	Лунным светом Шираз осиянен.
	
	Иль они от тепла застыли,
	Закрывая телесную медь?
	Или, чтобы их больше любили,
	Не желают лицом загореть,
	Закрывая телесную медь?
	
	Дорогая, с чадрой не дружись,
	Заучи эту заповедь вкратце,
	Ведь и так коротка наша жизнь,
	Мало счастьем дано любоваться.
	Заучи эту заповедь вкратце.
	
	Даже все некрасивое в роке
	Осеняет своя благодать.
	Потому и прекрасные щеки
	Перед миром грешно закрывать,
	Коль дала их природа-мать.
	
	Тихо розы бегут по полям.
	Сердцу снится страна другая.
	Я спою тебе сам, дорогая,
	То, что сроду не пел Хаям...
	Тихо розы бегут по полям.
	
	1924
	
	
	x x x
	
	Издатель славный!  В этой книге
	Я новым чувствам предаюсь,
	Учусь постигнуть в каждом миге
	Коммуной вздыбленную Русь.
	Пускай о многом неумело
	Шептал бумаге карандаш,
	Душа спросонок хрипло пела,
	Не понимая праздник наш.
	Но ты видением поэта
	Прочтешь не в буквах, а в другом,
	Что в той стране, где власть Советов,
	Не пишут старым языком.
	И, разбирая опыт смелый,
	Меня насмешке не предашь, -
	Лишь потому так неумело
	Шептал бумаге карандаш.
	
	<1924>
	
	
	
	x x x
	
	Цветы на подоконнике,
	Цветы, цветы.
	Играют на гармонике,
	Ведь слышишь ты?
	Играют на гармонике,
	Ну что же в том?
	Мне нравятся две родинки
	На лбу крутом.
	Ведь ты такая нежная,
	А я так груб.
	Целую так небрежно
	Калину губ.
	Куда ты рвешься, шалая?
	Побудь, побудь...
	Постой, душа усталая,
	Забудь, забудь.
	
	Она такая дурочка,
	Как те и та...
	Вот потому Снегурочка
	Всегда мечта.
	
	<1924>
	
	
	
	ПАМЯТИ БРЮСОВА
	
	Мы умираем,
	Сходим в тишь и грусть,
	Но знаю я -
	Нас не забудет Русь.
	
	Любили девушек,
	Любили женщин мы -
	И ели хлеб
	Из нищенской сумы.
	
	Но не любили мы
	Продажных торгашей.
	Планета, милая, -
	Катись, гуляй и пей.
	
	Мы рифмы старые
	Раз сорок повторим.
	Пускать сумеем
	Гоголя и дым.
	
	Но все же были мы
	Всегда одни.
	Мой милый друг,
	Не сетуй, не кляни!
	
	Вот умер Брюсов,
	Но помрем и мы, -
	Не выпросить нам дней
	Из нищенской сумы.
	
	Но крепко вцапались
	Мы в нищую суму.
	Валерий Яклевич!
	Мир праху твоему!
	
	<1924>
	
	
	
	ЦВЕТЫ
	
	I
	
	Цветы мне говорят прощай,
	Головками кивая низко.
	Ты больше не увидишь близко
	Родное поле, отчий край.
	
	Любимые! Ну что ж, ну что ж!
	Я видел вас и видел землю,
	И эту гробовую дрожь
	Как ласку новую приемлю.
	
	II
	
	Весенний вечер  Синий час.
	Ну как же не любить мне вас,
	Как не любить мне вас, цветы?
	Я с вами выпил бы на "ты".
	
	Шуми, левкой и резеда.
	С моей душой стряслась беда.
	С душой моей стряслась беда.
	Шуми, левкой и резеда.
	
	III
	
	Ах, колокольчик! твой ли пыл
	Мне в душу песней позвонил
	И рассказал, что васильки
	Очей любимых далеки.
	
	Не пой! не пой мне!  Пощади.
	И так огонь горит в груди.
	Она пришла, как к рифме "вновь"
	Неразлучимая любовь.
	
	IV
	
	Цветы мои! не всякий мог
	Узнать, что сердцем я продрог,
	Не всякий этот холод в нем
	Мог растопить своим огнем,
	
	Не всякий, длани кто простер,
	Поймать сумеет долю злую.
	Как бабочка - я на костер
	Лечу и огненность целую.
	
	V
	
	Я не люблю цветы с кустов,
	Не называю их цветами.
	Хоть прикасаюсь к ним устами,
	Но не найду к ним нежных слов.
	
	Я только тот люблю цветок,
	Который врос корнями в землю,
	Его люблю я и приемлю,
	Как северный наш василек.
	
	VI
	
	И на рябине есть цветы,
	Цветы - предшественники ягод,
	Они на землю градом лягут,
	Багрец свергая с высоты.
	
	Они не те, что на земле.
	Цветы рябин другое дело.
	Они как жизнь, как наше тело,
	Делимое в предвечной мгле.
	
	VII
	
	Любовь моя! прости, прости.
	Ничто не обошел я мимо.
	Но мне милее на пути,
	Что для меня неповторимо.
	
	Неповторимы ты и я.
	Помрем - за нас придут другие.
	Но это все же не такие -
	Уж я не твой, ты не моя.
	
	VIII
	
	Цветы, скажите мне прощай,
	Головками кивая низко,
	Что не увидеть больше близко
	Ее лицо, любимый край.
	
	Ну что ж! пускай не увидать!
	Я поражен другим цветеньем
	И потому словесным пеньем
	Земную буду славить гладь.
	
	IX
	
	А люди разве не цветы?
	О милая, почувствуй ты,
	Здесь не пустынные слова.
	
	Как стебель тулово качая,
	А эта разве голова
	Тебе не роза золотая?
	
	Цветы людей и в солнь и в стыть
	Умеют ползать и ходить.
	
	X
	
	Я видел, как цветы ходили,
	И сердцем стал с тех пор добрей,
	Когда узнал, что в этом мире
	То дело было в октябре.
	
	Цветы сражалися друг с другом,
	И красный цвет был всех бойчей.
	Их больше падало под вьюгой,
	Но все же мощностью упругой
	Они сразили палачей.
	
	XI
	
	Мне страшно жаль
	Те красные цветы, что пали.
	Головку розы режет сталь,
	Но все же не боюсь я стали.
	
	Цветы ходячие земли!
	Они и сталь сразят почище,
	Из стали пустят корабли,
	Из стали сделают жилища.
	
	XII
	
	И потому, что я постиг,
	Что мир мне не монашья схима,
	Я ласково влагаю в стих,
	Что все на свете повторимо.
	
	И потому, что я пою,
	Пою и вовсе не впустую,
	Я милой голову мою
	Отдам, как розу золотую.
	
	<1924>
	
	
	
	БАТУМ
	
	Корабли плывут
	В Константинополь.
	Поезда уходят на Москву.
	От людского шума ль
	Иль от скопа ль
	Каждый день я чувствую
	Тоску.
	
	Далеко я,
	Далеко заброшен,
	Даже ближе
	Кажется луна.
	Пригоршиями водяных горошин
	Плещет черноморская
	Волна.
	
	Каждый день
	Я прихожу на пристань,
	Провожаю всех,
	Кого не жаль,
	И гляжу все тягостней
	И пристальней
	В очарованную даль.
	
	Может быть, из Гавра
	Иль Марселя
	Приплывет
	Луиза иль Жаннет,
	О которых помню я
	Доселе,
	Но которых
	Вовсе - нет.
	
	Запах моря в привкус
	Дымно-горький,
	Может быть,
	Мисс Метчел
	Или Клод
	Обо мне вспомянут
	В Нью-Йорке,
	Прочитав сей вещи перевод.
	
	Все мы ищем
	В этом мире буром
	Нас зовущие
	Незримые следы.
	Не с того ль,
	Как лампы с абажуром,
	Светятся медузы из воды?
	
	Оттого
	При встрече иностранки
	Я под скрипы
	Шхун и кораблей
	Слышу голос
	Плачущей шарманки
	Иль далекий
	Окрик журавлей.
	
	Не она ли это?
	Не она ли?
	Ну да разве в жизни
	Разберешь?
	Если вот сейчас ее
	Догнали
	И умчали
	Брюки клеш.
	
	Каждый день
	Я прихожу на пристань,
	Провожаю всех,
	Кого не жаль,
	И гляжу все тягостней
	И пристальней
	В очарованную даль.
	
	А другие здесь
	Живут иначе.
	И недаром ночью
	Слышен свист, -
	Это значит,
	С ловкостью собачьей
	Пробирается контрабандист.
	
	Пограничник не боится
	Быстри.
	Не уйдет подмеченный им
	Враг,
	Оттого так часто
	Слышен выстрел
	На морских, соленых
	Берегах.
	
	Но живуч враг,
	Как ни вздынь его,
	Потому синеет
	Весь Батум.
	Даже море кажется мне
	Индиго
	Под бульварный
	Смех и шум.
	
	А сменяться есть чему
	Причина.
	Ведь не так уж много
	В мире див.
	Ходит полоумный
	Старичина,
	Петуха на темень посадив.
	
	Сам смеясь,
	Я вновь иду на пристань,
	Провожаю всех,
	Кого не жаль,
	И гляжу все тягостней
	И пристальней
	В очарованную даль.
	
	<1924>
	
	
	
© 2000- NIV