Наши партнеры
Ufa.irbispro.ru - В Уфе на сайте http://ufa.irbispro.ru/ холодильные двери!

Тайна гибели Есенина (часть 1, глава 3)

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Приложения: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Виктор Кузнецов, 1997 год.

ТАЙНА ГИБЕЛИ ЕСЕНИНА (Часть 1)

ГЛАВА III

ДЗЕРЖИНЦЫ С УЛИЦЫ КОМИССАРОВСКОЙ

Милиционер Горбов, выйдя в 1930 году из тюрьмы, объяснил свое заключение критикой "некрасивых поступков" начальника губернской милиции Егорова и секретаря Ленсовета Леонова. Мало ли что, подумалось, ленсоветская работа многообразная, видимо, Леонов был связан по должности и с милицией, - может быть, дал в свое время нагоняй Горбову - вот тот и мстит.

После долгих поисков у нас в руках оказался "Трудовой список" Ивана Леонтьевича Леонова. Читаем: родился в 1888 году в Новгородской губернии, русский (в одном из документов написано - по недоразумению(?) - "латыш"). Работал строителем, телеграфистом, садоводом (последнее - сомнительно, скорей всего - конспирировался), строгальщиком по металлу на Балтийском заводе, перед революцией не раз арестовывался, находился на нелегальном положении. В 1917-1918 годах - заместитель председателя Василеостровского Совета. Далее: "Октябрь 1918-1 октября 1919. Петроград. ЧеКа - член коллегии. 1 октября 1919 - декабрь 1920. - Председатель Иваново-Вознесенской ЧеКа. Декабрь 1920 - декабрь 1921. - Начальник Особого отдела и зам. председателя Московской ЧеКа. Декабрь 1921 - март 1927. - Ленинградское ГПУ. Зам. Начальника (выделено нами. - В. К.). 16 марта 1927 - секретарь Ленинградского Совета. 2 октября 1929. - Уволен".

Так вот, оказывается, на какую важную чекистскую птицу указал Горбов. Леонов конечно же по службе знал уже знакомых нам Егорова и Петржака. В Москве он, разумеется, встречался с Троцким, Дзержинским и другими видными "железными рыцарями", ходил в заместителях у Станислава Мессинга, в интересующее нас время первой "кожаной куртки" Ленинграда.

Леонов мог знать Есенина по его приводам на Лубянку ("Дело о "Зойкиной квартире", август(?) 1921 г., и др.).

Так одна лишь фраза в заявлении участкового надзирателя Горбова привела в ленинградский чекистский штаб, располагавшийся в 1925 году на улице Комиссаровской (бывшей Гороховой) в доме №4.

Довольно неожиданный поворот сюжета. Понадобилось познакомиться с Леоновым поближе - таким образом проясняются его служебные и другие связи. С трудом продираемся через старые бумажные залежи - уж очень засекречен и доныне таинственный товарищ. Но мир не без добрых людей. Мало-помалу потайной ларчик открывается. Различные источники помогли дополнить биографию заместителя начальника Ленинградского ГПУ. Дадим несколько важных штрихов к портрету второго человека среди политических карателей в городе на Неве.

В партию он вступил в 1914 году. Почему-то освобожден от участия в войне. Служил по классовой совести, награжден именными золотыми часами и почетным чекистским знаком. В начале 20-х годов водил дружбу с Г. Ватнер и другими политиканами, увивавшимися вокруг Троцкого. Когда последнего исключили в 1927 году из ВКП(б), стала закатываться и звезда Леонова. Его тогда пригрел бывший вожак (1919 г.) петроградских чекистов Николай Павлович Комаров, ставший к тому времени секретарем Ленгубисполкома, а с марта 1926 года - его председателем, одновременно являясь главой Ленсовета.

Леонов известен в Петрограде как жестокий каратель. За превышение власти ему однажды даже объявили выговор. В 1929 году, когда его единоверцев и приятелей по разбойным делам сажали пачками в тюрьмы, он выжил, перейдя на хозяйственную работу, и даже попробовал выкарабкаться вновь на службу в тайное ведомство (в 1931-1932 гг. в Иркутске), но не удержался. Вероятно, в 1932-м или несколькими годами позже его "пригласили на казнь". На наш взгляд, справедливо.

Сохранились секретные когда-то записки Леонова (1925 г.) в профсоюз работников искусств (РАБИС), в Севзапкино и в другие организации с "просьбами" выслать в СОЧ (Секретная оперативная часть) ГПУ, которой он командовал, бланки удостоверений и т.п. "с оперативными целями". Ведомство Леонова присматривало за "Англетером", что подтверждается, к примеру, недавно рассекреченной следующей служебной запиской от 6 октября 1925 года:

"Тов. Гальперштейну. Прошу Вашего распоряжения о предоставлении одной комнаты на льготных условиях в гостинице "Англетер" подателю сей записки. [Подпись неразборчива ]". "Просьба" адресована Борису Марковичу Гальперштейну, заместителю заведующего губернским отделом коммунального хозяйства (губоткомхоза). Публикуемый документ подтверждает ту мысль, что Есенина не могли поселить в гостинице "по блату". Уж если всемогущее ГПУ считает необходимым выполнять формальные требования, то никакие знакомцы поэта не могли обойти строгие бюрократические рогатки. О многом мы уже не узнаем никогда, потому что наиболее секретные бумаги сопровождались фельдъегерями ГПУ, знакомившими "своих людей" с соответствующей информацией. Для непосвященных приведем образец "расписки" по каналу фельдъегерской чекистской связи.

"Форма №11 К пакету №___ 

	РАСПИСКА 

Пакет, адресованный _______ на тов. ______ за № 
	от (учреждения) ______ под сер. "К" 

для вручения в собственные руки адресата без права передачи и вскрытия другими лицами, доставленный фельдсвязью ОГПУ

	Принял ________ 
	Должность ______ 
	Доверенность за №___ от числа 
	Примечание: подпись разборчива 
		"____" __________ 192_г. 

Расписка вручается лицу, дающему пакет, немедленно".

Вернемся к Леонову - ключевой, на наш взгляд, фигуре в англетеровской истории. У нас есть возможность "побывать" у него дома с помощью обнаруженной нами домовой книги (1929 г.). В огромном здании по улице Красных зорь, 26/28 проживала ленинградская советско-партийная номенклатура. В 20-й квартире (четыре комнаты, 175 кв. м) располагался Сергей Миронович Киров с женой Марией Львовной Маркус и домработницей Евдокией Ильиничной Агаповой. В 47-й обитал председатель Ленсовета, упомянутый выше Н. П. Комаров. Рядышком, в 45-й, жил травивший Есенина в газетах красный профессор литературы Л.Р. Коган. С именем поэта связано еще несколько проживавших в доме лиц (подробнее о них мы еще поговорим). Среди прочих - И.А. Мессель, брат главного врача "Скорой помощи", Н.В. Балдин, врач той же службы, журналисты Н.И. Шавлюга-Кантор, Татьяна и Клара Елькович (об их брате, главном редакторе вечерней "Красной газеты", будет речь особая). Дом напичкан чекистами, партработниками высокого ранга, чьи фамилии не пустой звук в советской истории Ленинграда. Любопытная деталь: в квартире №151 поселились однофамильцы поэта - Есенины: студент политехникума Федор Степанович и шофер Стефан Михайлович. А вот и "наш" И.Л. Леонов. Квартира №2 (четыре комнаты, 113 кв. м) несколько меньше, чем у Кирова, но тоже солидная. Сердечный покой Ивана Леонтьевича оберегала Геся Соломоновна Самоварова, шифровальщица ГПУ (ох уж эти конспираторы!), пристроившая у себя под боком сестричку, студентку мединститута. Как и положено большому начальнику, Леонов имел прислугу, жившую здесь же Елизавету Осиповну Иванову.

Наше "посещение" дома на улице Красных зорь не привело к открытиям, однако, согласитесь, кое-что прояснило и - главное - обозначило новые тропинки исследований.

Информацию о "кожаных куртках" 20-х годов добывать очень сложно. Заглянуть бы в их досье, хранящиеся в архиве ФСБ, но там, понятно, свои, жесткие порядки и рассчитывать на распахнутые двери не приходится. Поэтому сбор сведений о "рыцарях революции" идет медленно, окольными зигзагообразными дорожками. Именно таким образом удалось "расколоть" сексота ГПУ Вольфа Иосифовича Эрлиха (1902-1937). Нам в руки попало его студенческое "дело", из которого выяснилось следующее.

7 июня 1902 года раввин Симбирска И. Гальперн записал: "...у провизора Иосифа Лазаревича Эрлих[а] от законной его жены, Анны Моисеевны, родился сын, которому по обряду Моисеева закона дано имя Вольф". Через 28 лет он пропоет свою "Волчью песнь":

Я ли это - 
С волей на причале, 
С песьим сердцем, 
С волчьей головой? 
Пой же трубы гнева и печали! 
Вейся клекот лиры боевой! 
И далее: 
Но когда заря 
Зарю подымет, 
В утренней 
Розовоокой мгле, 
Вспомню я простое волчье имя, 
Что мне дали на моей земле. 
И, храпя 
И воя без умолку, 
Кровь свою роняя на бегу, 
Серебристым 
Длинномордым волком 
К вражьему престолу пробегу. 

В этом "романтическом" стишке речь, конечно, идет о коммунистической заре и ненавистном автору царском престоле. Метафора "с песьим сердцем" отражает внутреннюю сущность Эрлиха, внешне добродушного, приветливого, открытого, на самом же деле - злобного, скрытного, холодно-циничного.

После окончания 2-й симбирской советской школы 2-й степени имени В. И. Ленина (если не ошибаемся, Эрлих учился в здании бывшей гимназии, где совершенствовался в науках будущий вождь пролетариата) он в 1919 году поступил на историко-филологический факультет Казанского университета, где числился до июня 1921 года. Именно числился, потому что сам в одной из анкет указал: "...добровольно служил в 1920-1921 в санчасти Приволжского военного округа". Врет, так как в другой анкете приблизился к правде: "Служба в Красной Армии: работал в качестве секретаря педагогической лаборатории Главн[ого] политич[еского] Управления Просв[ещения] Комитета Тат[арской] республики" (официальное название требует уточнения). И еще дал справку: в 1920 году проходил курс всеобуча в 9-м взводе 1-й роты 1-го пехотного Казанского территориального полка. Как видим, "волк" вилял овечьим хвостом.

Если в архиве Управления ФСБ Казани документы Эрлиха сохранились, они дадут о "педагоге" и "санитаре" подлинное представление, мы же не сомневаемся: свою чекистскую службу он начал с первого университетского курса. Фанатик мировой революции, он в 1921 году на вопрос анкеты (пункт 29-й): "Какой партии сочувствуете и почему?" - ответил: "РКП. Хотя бы потому, что все попытки переворота (независимо от намерений кого бы то ни было) по неизбежным результатам считаю контрреволюционными".

"Личное дело" (сексотское досье) Эрлиха до наших дней, разумеется, прячется (государственная тайна), но часто детали его темной биографии проясняются им самим в стихотворных опусах. Процитируем отрывок еще из одного стишка (поэзии в нем ни на грош, но фактура любопытна):

Много слов боевых живет в стране, 
Не зная, кто их сложил. 
Громче и лучше на свете нет 
Песни большевика. 
И этой песне меня научил 
Мой первый товарищ Выборнов Михаил, 
Председатель Рузаевской ЧК. 

Даже адрес чекиста указан: Симбирск, Смоленская улица, 3 (местным краеведам рекомендуем поинтересоваться). Человек с такой фамилией (имя другое) известен Ленинграду начала 20-х годов (в его служебном формуляре немало темных строк): осенью 1925 года он исполнял обязанности ответственного дежурного 1-го Дома Советов ("Астории"), а должность эта - чекистская, ее до него занимал В. М. Назаров, переведенный комендантом "Англетера". Возможно, перебравшись в северную столицу, Выборнов в июле 1921 года перетащил за собой и своего подопечного.

Поначалу в Ленинграде дела Эрлиха складывались не лучшим образом. Здешнее ГПУ приютило его в комнатке (№1) ведомственного дома №12 по Вознесенскому проспекту (это буквально рядом с "Англетером", позже имевшим адрес: проспект Майорова, 10); можно думать, он туда частенько захаживал по чекистской надобности. Промышляя секретами, забросил учебу на литературно-художественном отделении факультета общественных наук Петроградского университета (в 1923 г. его отсюда выгнали за неуспеваемость и участие в сионистских сборищах), предпочитая компанию приятелей (студент-медик Рязанский (псевдоним?), начинающий математик Шостак и др.) и сочинительство "революционных" опусов. Пытался писать стишки для детей ("Жил на свете Ванек... Пальцем двинуть не мог" и т.п.), но скоро забросил "педагогическое" рифмотворчество, отдавшись всецело сексотству и "социальной" поэзии, позже выраженной одной строкой в любимом им идеале: "Мой дом - весь мир, отец мой - Ленин..." (от серьезного анализа стихослагательства Эрлиха мы отказываемся, отметив подражание Владимиру Маяковскому и Анатолию Мариенгофу, с потугами на "имажинизм"). Наиболее заметная литературная работа Эрлиха (1936) - сценарий (совместно с Н.Я. Берсеневым) известного фильма "Волочаевские дни".

Литератор-воспоминатель Матвей Ройзман писал о нашем "герое": "Вольф Эрлих был честнейшим, правдивым, скромным юношей. Он романтически влюбился в поэзию Сергея Есенина и обожал его самого. Одна беда - в практической жизни он мало что понимал".

Здесь нет ни слова правды, но именно в таком ореоле воспринимали его современники: тихонький, вежливенький, мяконький - из него бы получился неплохой провинциальный артист. Даже в наши недавние дни у "волка" сохранялся овечий "имидж": на его родине, в Ульяновске, открыли музей его имени (позже тихо прикрыли).

В практической жизни Эрлих разбирался великолепно. В 1925 году поднаторевший сексот ГПУ, очевидно, "за особые заслуги" получил квартиру в доме №29/33 по улице Некрасова (Бассейной). В 1930 году сообщал матери: "Сам я живу замечательно. Две комнаты с передней, а я один. Сам к себе в гости хожу. Шик!" (Адрес этого шика: ул. Литераторов, 19, кв. 13.) Что ни говори - ценный кадр ЧК - ГПУ - НКВД. Есенину советская власть не захотела плохонького угла дать, а к таким, как "Вова-Вольф", радела классовой лаской. Пройдя в 1922 году подготовку в радиотелеграфном дивизионе Петроградского военного округа (у него был явно шахматно-математический склад ума), Эрлих время от времени совершал по заданию ГПУ - НКВД путешествия в южные республики СССР, совмещая отдых с обязанностями сексота и "пограничника" (вот еще одна странность его биографии: в 1924 г. он был признан негодным к воинской службе по ст. 125; личная карточка №166 от 14 мая 1924 г.). Споры о том, сфотографирован он однажды в форме пограничника или гэпэушника - пустые, одно не мешало другому. Но пора вернуться в "Англетер". Кажется, никто не обратил внимания, что Вольф Иосифович Эрлих после смерти Есенина не промолвил на эту тему ни словечка в газетах (сказывалась, видимо, психологическая напряженность) и лишь в 1926 году поместил в сборнике воспоминаний о поэте письмо-статейку "Четыре дня", насквозь лживую, написанную конечно же по приказу.

Сначала же Эрлиху было не до этой писанины. Он заметал следы, как нам думается, совершенного преступления, курсируя между Ленинградом и Москвой. 16 января 1926 года он сообщил матери: "...живу в Москве с тех пор, как привез сюда Сергея. Нет! На два дня выезжал в Питер". В другом письме (не датировано) припоминал: "Зимой я был несколько раз в Москве, а после смерти Есенина прожил там без малого 2 мес[яца]". Домовая книга точно зафиксировала: вернулся он в Ленинград 19 февраля 1926 года. Управляющий домом №29/33 по улице Некрасова был аккуратным, исполнительным служакой. По его записям мы узнаем, когда Эрлих впервые приехал в Петроград, каков номер его трудовой книжки, по какой статье он освобождался от воинской повинности, куда выезжал в 1925-1926 годах - вплоть до прибытия к нему в гости в июне 1926 года матери, Анны Моисеевны, и сестры Мирры (р. 1906), учащейся Екатеринославского музыкального техникума.

Интересны для нас в записи управдома и соседи Эрлиха по его квартире (№8) и дому. Например, в 3-й квартире проживал Л. Я. Голубчик (р. 1903), уроженец Минской губернии, студент факультета общественных наук ЛГУ (не бывший ли однокашник Эрлиха?), арестованный ГПУ в июне 1924 года за нелегальную сионистскую деятельность (согласно справке архива ФСБ, освобожден в августе 1925-го).

В 29-й квартире обитал еще один "голубчик" - П.Н. Голубь (р. 1896), военный журналист-политуправленец, сотрудничавший в местной "Красной газете"; в 31-й жил 3.И. Шапиро (р. 1893) - известная "чекистская" фамилия (требуются уточнения).

На Эрлихе во многом замыкалась скованная вокруг покойного поэта гэпэушная цепь. Ему-де посвящена элегия "До свиданья, друг мой, до свиданья...", к нему вились нити последних печальных церемоний. Одну из таких ниточек в клубке лжи и лицемерия удалось распутать.

Эрлих оформлял "Свидетельство о смерти" Есенина в загсе Московско-Нарвского района. Оно теперь известно. Документ подписала заведующая столом загса Клавдия Николаевна Трифонова, хотя не имела права этого делать, так как "Англетер" территориально примыкал не к Московско-Нарвскому, а к Центральному району (соответствующие списки 184 проспектов, улиц, переулков нам известны).

Найдены и другие доказательства подтасовки "Свидетельства о смерти" Есенина.

28 декабря 1925 года дежурный по Ленинградской губернской милиции (ЛГМ) Петр Викентьевич Купец (р. 1890) записал в "Сводке о происшествиях...": "На территории 2-го отделения милиции (выделено нами; это отделение относилось к Центральному району. - В. К.), в гостинице "Интернационал", покончил жизнь самоубийством, через повешение, гражданин Десенин Сергей, 30 лет. Труп направлен в больницу им. профессора Нечаева". Литовец Купец, бывший чертежник и член Чебоксарского уездного исполкома, вряд ли когда слышал о замечательном русском поэте и конечно же исказил его фамилию. Ему, два года назад прибывшему в Петроград, была глубокого безразлична трагедия русской культуры.

На том же пожелтевшем листке в углу размашистая резолюция какого-то начальника: "К делу. 31.12.25" - и его форсистая закорючка.

Бывший в тот день ответственным дежурным заведующий общей канцелярией административного отдела Ленгубисполкома (АОЛГИ) Алексеев даже подписи своей не оставил, очевидно посчитав случившееся рядовым скучным эпизодом. Так в историю были вписаны первые официальные лживые строки о гибели Есенина. Попутно еще один аргумент, что Эрлих, оформляя "Свидетельство о смерти" поэта, действовал незаконно: контрольно-финансовую ревизию "Англетера" обычно проводил инспектор 24-го участка Центрального, но никак не Московско-Нарвского района. Так что заведующая столом загса К. Н. Трифонова совершила несомненный подлог, и к ее личности будет нелишне приглядеться.

В Московско-Нарвском районе тон задавали сторонники Г. Е. Зиновьева; в райкоме партии, во многих учреждениях сидели его клевреты. В период политической драки сталинистов и зиновьевцев на XIV съезде РКП (б) наиболее серьезные стычки между их последователями происходили именно в Московско-Нарвском районе Ленинграда. Причем дискуссия в прямом смысле доходила до рукопашной, даже с применением оружия.

Московско-Нарвским райкомом партии руководил воинствующий троцкист Д. А. Саркис. Он организовывал конспиративные "вечера спайки" своих сторонников, полулегальные кружки, куда "чужаки" не допускались. Один показательный пример: в конце декабря 1925 года на 3-й ленинградской табачной фабрике состоялось собрание представителей рабочей районной инициативной группы последователей линии Сталина на XIV съезде РКП (б). Антизиновьевское собрание возглавлял С.А. Туровский. Ворвавшиеся в помещение "оппозиционеры" под предводительством бывшего эсера Баранова разогнали митинговавших товарищей, а Туровского "избили рукояткой револьвера". 5 января 1926 года бюро Московско-Нарвского райкома партии обсудило инцидент и осудило... Туровского. Противники зиновьевцев-экстремистов даже требовали выдачи оружия - такая острая схватка происходила, к примеру, на заводе "Красный путиловец" (факты из книги В. М. Иванова "Из истории борьбы партии против "левой" оппозиции...").

Теперь понятно, почему Эрлих, обожавший Троцкого и Зиновьева и полностью разделявший их взгляды, получил "Свидетельство о смерти" Есенина в загсе не Центрального района, а Московско-Нарвского. Тут были свои.

Прослежены тесные контакты сексота Эрлиха с лже-понятыми при подписании милицейского протокола, с "назначенными" им есенинскими "гостями" 5-го номера "Англетера", с журналистами, сочинявшими мифы о самоубийстве поэта, - везде он - вкрадчивый, осторожный, а на поверку - лживый, мстительный.

Недавно обнаружилась еще одна его косвенная, но крайне важная связь. Помните Ивана Леонтьевича Леонова, начальника Секретно-оперативной части (СОЧ) Ленинградского ГПУ, заместителя Мессинга, главы тайного ведомства? Именно к Леонову привел эрлиховский сексотский след. Правда, зацепка не прямая и не слишком эффектная, но для дальнейших поисков перспективная. Дело в следующем.

В архивных бумагах ленинградской цензуры сохранился следующий документ:

		"Секретно 
		6 апреля 1923 г. 
		№2422/СОЧ-8816-С 

В цензуру Главлита. 
Петр[оградское] окр[ужное] отд[еление]. 
Набережная реки Фонтанки __________________ 

П[олномочное] П[редставительство ] ОГПУ просит срочно сообщить, - выдавалось ли разрешение 23 июля 1922 г. за №2290 на издание воззвания "Голос с Востока"; если "да", то кем и кому.

За нач[альника] Петро[градского] г[осударственного] п[олитического] о[тделения]

(Подпись).

Секретарь С [екретно]-O[перативной] Ч[асти] (Никольский)

(Подпись)".

Не будем вдаваться в содержание документа, обратим внимание на секретаря СОЧ Никольского. Он служил непосредственным рабочим помощником И. Л. Леонова.

Теперь процитируем другой документ.

		"РЕКОМЕНДАЦИЯ 

Для вступления в ряды ВКП (б).

Знаю В. И. Эрлих [а] с [19]20 года и рекомендую его в качестве члена ВКП (б), неся полную ответственность за его деятельность.

Чл[ен] ВКП (б) с [19]20 г,

М. Никольский

20.IX.1932 п/б №1062978

(Подпись)".

Не нужно быть специалистом-графологом, чтобы увидеть совершенно одинаковые подписи-автографы на двух документах, между которыми пролегло почти десять лет. М. Никольский к тому времени уже снял кожаную куртку и щеголял в обычном штатском платье (работал в Василеостровском отделении Госбанка), но, видно, свое чекистское казанское прошлое и своего подопечного Эрлиха не забыл, свидетельствуя о его давней большевистской закалке.

В настоящее время отпали все сомнения относительно тайного промысла Эрлиха (полагаем, пора обнародовать его чекистское досье). Он и сам не раз прозрачно намекал на собственные конспиративные занятия в своих нередко автобиографических стихах: его "лирический герой" находит вдохновение "...в шапках ГПУ", любуется спецуниформой: "Мы наглухо кожанки застегнем", славит "ремесло шпиона" и т.п.

В его сочинениях предстает зоологический ненавистник старой России, ее культуры. "Плешивый поэт и плешивая муза", - говорит он о Некрасове, ерничает над Фетом: "...Боже! Счастливец! Он может писать...", издевается над чувством родины: "...даже полевая мышь в азарте Патриотическом сменила имя". Его излюбленные темы: мировая революция, расстрелы, кровь...

В некоторых рифмованных опусах Эрлиха, на наш взгляд, просматривается контур образа Есенина, как правило лишенный авторской симпатии. В стихотворении "Между прочим" (1931), где рисуется кабак и обязательный "сморщенный на хлебе огурец", привлекают настораживающие многозначительные строки (мы их выделим):

Где пьют актеры - внешность побогаче: 
Ну, джемпер там, очки, чулки, коньяк. 
Европой бредит, всеми швами плачет 
Не добежавший до крестца пиджак. 
И бродит запах - потный, скользкий, теплый. 
Здесь истеричка жмется к подлецу. 
Там пьет поэт, размазывая сопли 
По глупому прекрасному лицу. 
Но входит день. Он прост, как теорема, 
Живой, как кровь, и точный, как затвор. 
Я пил твое вино, я ел твой хлеб, богема, 
Осиновым колом плачу тебе за то. 

Если помнить, что в 5-м номере "Англетера" не был обнаружен привезенный Есениным из-за границы пиджак (очевидно, окровавленный, он остался в пыточной, где истязали поэта), если читать процитированные строфы как полемику с "Москвой кабацкой", боль и тревогу которой Эрлих совсем не принял и не почувствовал, его "осиновый кол" выглядит не таким уж метафорическим.

Еще откровеннее и зловеще эрлиховская аллегория "Шпион с Марса" (1928). Ее легко угадываемый и далеко не лирический герой подслушивает в соседнем помещении какую-то словесную перепалку, сопровождающуюся дракой ("гром и звоны"), и далее исповедуется:

Но, когда последний человечий 
Стон забьет дикарской брани взрыв, 
Я войду, раскачивая плечи, 
Щупальцы в карманы заложив. 

Так ли картинно входил Эрлих в камеру, где был замучен Есенин, неизвестно, но, согласитесь, стишок наводит на размышления...

Еще один поворот сюжета с Эрлихом. Выше мы говорили, что он оформлял "Свидетельство о смерти" поэта. Но при этом не ответили на возможный упрек наших оппонентов: не имеет принципиального значения, где он получил "Свидетельство", важнее, что оно написано на основании медицинского заключения судмедэксперта Александра Григорьевича Гиляревского (1855-1931). Такой довод - глубочайшее заблуждение, в котором десятки лет пребывали есениноведы. Сегодня со стопроцентной уверенностью можно сказать: Гиляревский не производил судмедэкспертизу тела поэта в Обуховской больнице. Элементарное сравнение обнаруженных нами подлинных актов (протоколов) вскрытия тел покойников доктором (1 января 1926 - 26 сентября 1928 г., 4 книги) по стилю, стандарту, нумерации, почерку и т.д. доказывает ложь состряпанного кем-то "есенинского" акта.

...Чего только не писали в последние годы о Гиляревском: де, он причастен к утаиванию правды о смерти Фрунзе, что в свои пятьдесят пять лет он, бывший дворянин, выпускник Санкт-петербургской военно-медицинской академии, пошел в прислужники ГПУ; на разные лады комментировался известный "есенинский" акт экспертизы, строились различные гипотезы... В архивные же святцы не заглядывали (это стоит много времени, нервов, а по нынешним временам и средств). Оказалось: к загадочной кончине Фрунзе Гиляревский никак не причастен, родился он не в 1870 году (эта дата мелькала в печати), а 27 августа 1855 года, и ко дню гибели Есенина ему уже было семьдесят с лишним лет (умер в 1931-м). Говорить о его сотрудничестве с ведомством Дзержинского нет ни малейших оснований; подброшенная кем-то в архив "справка" - сплошная липа, а досужие толки о ней, с точки зрения историков судмедэкспертизы, - непрофессиональны и даже вульгарны.

Престарелому доктору было уже трудновато вести медицинскую канцелярию, многие акты оформляли его помощники (он даже не всегда их подписывал; конечно же первые экземпляры, направлявшиеся по назначению, имели его автограф - ныне почерк врача известен). Все обнаруженные документы выполнены по существовавшим тогда строгим стандартам: имеют порядковый номер, дату, непременный номер отношения милиции, соответствующий номер протокола и т.д. Поддельный, "московский", акт - хранящаяся в столичном архиве фальшивка.

		"АКТ 

1925 г., 29 декабря, в покойницкой Обуховской б-цы было произведено вскрытие трупа гр-на Сергея Александровича Есенина, причем найдено: Покойному 30 лет, труп правильно развит, удовлетворительного питания, - общий фон покровов бледный, глаза закрыты, зрачки равномерно расширены; отверстия носа свободны; рот сжат; кончик языка ущемлен между зубами; живот ровный; половые органы - в норме; заднепроходное отверстие чисто; нижние конечности темнофиолетового цвета, на голенях в коже заметны тёмнокрасные точечные кровоизлияния. На середине лба, над переносьем, - вдавленная борозда длиною около 4 сант. и шириною 1 1/2 сант., под левым глазом - небольшая поверхностная ссадина; на шее над гортанью - красная борозда, идущая слева вверх и теряющаяся около ушной раковины спереди; справа борозда идет немного вверх к затылочной области, где и теряется; ширина борозды с гусиное перо; в нижней трети правого плеча имеется кожная рана с ровными краями длиною 4 сант.; в нижней трети левого предплечья имеется одна рана, идущая в горизонтальном направлении и 3 раны в вертикальном направлении, эти раны около 3-х сант. каждая с ровными краями [неразборчиво]... не проникают толщу кожи. Других знаков повреждений не обнаружено. Кости черепа целы, под кожным лоскутом на месте вдавленной борозды в лобной области имеется небольшой кровоподтек. Мозговые оболочки напряжены; твердая оболочка мутноватая; мозг весит 1920 грамм; сосуды основания мозга в норме; в боковых желудочках небольшое количество прозрачной жидкости; вещество мозга на разрезах блестит, на разрезах быстро выступают кровяные точки. Положение брюшных органов правильное, брюшина гладкая, блестящая, в полости около 10 к. с. [кубических сантиметров] красноватой прозрачной жидкости; петли кишек красноватого цвета. Хрящи гортани целы. Кончик языка прикушен, в пищеводе следы пищевой смеси; в гортани и трохее - пенистая слизь, слизистая их розоватого цвета. Легкие лежат в грудной клетке свободно. Сердце с кулак покойного, в полостях его - жидкая кровь; на наружной оболочке сзади - значительное количество точечных кровоподтеков; клапаны и отверстия в норме; на внутренней поверхности аорты - несколько сероватых бляшек; на легочной плевре значительное количество точечных кровоподтеков; легкие пушисты, всюду проходимы для воздуха, с разрезов соскабливается значительное пузырчатой кровянистой жидкости. В желудке около 300 к. с. полужидкой пищевой смеси, издающей не резкий запах вина; слизистая его красноватого цвета. Капсула селезенки морщинистая. Печень тёмнокрасного цвета. Капсула ее гладкая, край закруглен. Почки тёмнокрасного цвета. Капсулы снимаются легко, рисунок на разрезе сохранен. В почечном канале ничего особенного.

Суд. мед. эксперт Гиляревский.

Понятые [подписи неразборчивы].

		ЗАКЛЮЧЕНИЕ 

На основании данных вскрытия следует заключить, что смерть Есенина последовала от асфиксии, произведенной сдавливанием дыхательных путей через повешение. Вдавление на лбу могло произойти от давления при повешении. Темнофиолетовый цвет нижних конечностей, точечные на них кровоподтеки указывают на то, что покойный в повешенном состоянии находился продолжительное время.

Раны на верхних конечностях могли быть нанесены самим покойным, и как поверхностные, влияния насмерть не имели.

Суд. мед. эксперт

Гиляревский" [ 8 ].

В приведенной "дезе" отсутствуют необходимые официальные атрибуты (номер отношения милиции и т.д.), однако эта полуграмотная (с профессиональной точки зрения) бумажка не один год серьезно обсуждалась в печати. Теперь сопоставьте подделку с подлинным актом Гиляревского на подобную грустную тему:

		"№ 6 
		Число 6.01.1926 
		№№ 3982 756 

2-го отд. милиции отношение за №3982, протокол №756 о смерти гражданина Витенберга Виктора, повесившегося в доме №5 по Демидову переулку. Труп отправлен в покойницкую больницы в память 25-го Октября.

Во 2-е отд. Л. Г. Милиции

		7/1 
		3982 
		АКТ 756 

1926 г., 7 дня января, судебно-медицинской эксперт Гиляревский, в следствии отношения 2-го отд. ЛГМ от 7 января за №3982, в секционной зале больницы в память 25-го Октября производил судебно-медицинское освидетельствование мертвого тела гр. Витенберга Виктора, доставленного дворником дома №5 по Демидову пер., где Витенберг был найден повесившимся.

А. Наружный осмотр

1) Труп раздет; 2) возраст по наружному виду - 50 лет; 3) роста среднего, телосложения умеренного, питания также; 4) общий цвет конечных покровов мертвенно-бледный, на спине и ягодицах сплошные фиолетовые пятна, такие же пятна на нижних конечностях; 5) трупное окоченение выражено в верхних и нижних конечностях и жевательных мышцах - значительно; 6) волосы на голове русые с небольшой проседью, длиною до 10 сант., такого же цвета усы и небольшая бородка; 7) глаза полуоткрыты, зрачки равномерно расширены, роговицы тусклые, признак лярше явственно выражен, соединительная век с точечными красными пятнами розового цвета; 8) губы синеватого цвета, рот полуоткрыт, язык между зубами..."

Не будем утомлять читателей подробностями. "Наружный осмотр" включает 14 пунктов. "Внутренний осмотр"-11. Затем следуют подписи Гиляревского и понятых (Симоненко и Субботин). Вероятно, Николай Родионович Симоненко являлся помощником врача. Далее идет "мнение" судмедэксперта: "На основании данных наружного осмотра и вскрытия трупа заключено, что смерть Витенберга последовала от асфиксии (задушения) путем прекращения доступа воздуха в воздухоносные пути чрез сдавливание шеи веревкой, на что указывает присутствие на трупе странгулационной борозды, имеющей прижизненный характер (см. п. 14), равно как обнаруженное при вскрытии полнокровие внутренних органов (в п. 17, 18, 19), характерное для смерти от задушения. Положение найденного по данным дознания трупа, а также отсутствие знаков борьбы на трупе дают основание заключить, что в данном случае было самоубийство чрез самоповешение, найденное при вскрытии. Найденное при вскрытии вдавление мозга (п. 26) представляет последствие старого воспалительного абсцесса (нарыв) и прямого отношения к смерти не имело.

Суд. мед. эксперт Гиляревский".

Сравнение безграмотного сочинения "московского" акта (с точки зрения принятого тогда стандарта) с документом на подобную тему, написанным Гиляревским (прошло всего 10 дней), убедительно доказывает: попавшая в поле зрения есениноведов фальшивка (кем и когда подброшенная?) не выдерживает критики. Терминология, стиль, форма "дезы" заставляют думать: Гиляревский не имел к ней никакого отношения.

Судьба вдовы судмедэксперта, Веры Дмитриевны Гиляревской (р. 1871), дочери русского адмирала Д. 3. Головачева и дворянки Л. Е. Гессен, косвенно подтверждает, что у ее беспартийного мужа отношения с советской властью были отнюдь не соглашательско-доверительными. 21 марта 1933 года Веру Дмитриевну, работавшую перед тем машинисткой в университете, как "социально чуждый элемент", постановлением Особого совещания при народном комиссаре внутренних дел СССР выслали в Воронеж. Дальнейшая ее судьба неизвестна. В ее следственном деле (№23/170, следователь Ленинградского УНКВД А. Повассер, бригадир Линде) привлекают два момента. Составлявший справку-донос участковый инспектор (подпись неразборчива) 2-го отделения милиции писал о "подопечной": "Политически развита, поведение на дому: ведет себя скрытно, ни с кем не разговаривает..." Может, В. Д. Гиляревской было известно об использовании фамилии мужа в грязном деле. Есть слабая надежда получить ответ на этот вопрос в ее письмах (если они сохранились) к родственникам, эмигрировавшим в Италию и Францию (на допросе она говорила о переписке и даже называла адреса). Среди ее корреспондентов - племянник, князь Багратион-Мухранский Георгий Александрович (обосновался в Париже), с именами кровных потомков которого ныне связаны шумные толки о восстановлении в России монархии. Согласитесь, неожиданный поворот есенинского сюжета.

Продолжим медицинский аспект темы.

Позвольте, будут защищаться последователи версии самоубийства поэта, ведь фамилия Гиляревского стоит на "Свидетельстве о смерти", а оно выдавалось родственникам усопшего, которые могли навести у врача какие-либо справки - и тогда...

Утверждаем: Гиляревский даже не подозревал об использовании своего имени во всей этой кощунственной акции. Заметьте, в газетах конца 1925 - начала 1926 года и много позже фамилия судмедэксперта в связи с "делом Есенина" совсем не упоминается. Он так и умер, не ведая о покушении на свою репутацию.

В заключение настоящей главы попытаемся окончательно смутить скептиков. Родственники Есенина не знали даже фамилии Гиляревского, так как получили неточную копию уже упоминавшегося фальшивого "Свидетельства о смерти" поэта, а всего лишь следующий документ:

		"СПРАВКА 

Московско-Нарвский стол записей актов гражданского состояния удостоверяет, что в хранящейся при архиве регистрационной книге Московско-Нарвского района за 1925 год в статье под №1120 записан акт о смерти 28 числа декабря месяца 1925 г. гражданина Есенина Сергея, 30 л.

Причина смерти: самоубийство, самоповешение. Выдано на предмет представления во все учреждения.

Заведующий столом К. Трифонова.

Архивариус (Подпись неразборчива).

Регистрировал В. Эрлих.

16.01. [1926]. Бассейная, 29, кв. 8".

Ссылка на судмедэксперта Гиляревского, бывшая в оригинале "Свидетельства...", исчезла, возникла "филькина грамота", увы, не смутившая близких почившего поэта. Именно эту подметную "грамотку" получила Зинаида Райх-Мейерхольд, прибывшая тогда с мужем-режиссером в Ленинград. По чьему-то наущению опять взяла грех на душу Клавдия Николаевна Трифонова (ее адрес в 1925 г.: ул. Веры Слуцкой, 86).

Эрлих, получив поддельную справку, вновь укатил в Москву (данные домовой книги) - докладывать кому-то затаившемуся об успешно проведенной операции по зачистке кровавых следов.

Сергея Есенина плотно окружали если не сами "пламенные революционеры", то их дети и родственники. Его подруга Галина Бениславская была близкой приятельницей Янины Козловской, дочери известного Мечислава Козловского, масона, служившего Ленину в качестве почтового ящика для приема в Петрограде немецких (и не только немецких) денег перед Октябрьским переворотом. Называвший себя имажинистом циник Анатолий Мариенгоф доводился родным племянником человеку с такой же фамилией, приехавшему в Петроград в скандально известном "пломбированном вагоне" вместе с "вождем пролетариата".

Чекисты, начиная с головореза Якова Блюмкина, как поганые мухи, липли к поэту. Одни, как Иван Приблудный, совершали свой тайный промысел лениво, из-под палки. Другие не только охотно исполняли прибыльное черное дело, но и творчески, сладострастно. О некоторых сексотах ГПУ мы уже писали. Добавим несколько дополнительных штрихов к гэпэушному окружению Есенина и пополним чреду охотников за ним при жизни и надругавшихся над его памятью после смерти.

О стихоплете и сексоте ГПУ, виновном в расстреле Николая Гумилева, Лазаре Васильевиче (Вульфовиче) Бермане (1894-1980), ленинградском журналисте и автомобилисте, в последние годы в печати кое-что сказано.

В 1914-1915 годах он был секретарем петроградского журнала "Голос жизни", где состоялось его знакомство с Есениным. Из неопубликованной переписки Виктора Шкловского с Берманом, его другом и однокашником по Тенишевскому училищу, видно - оба чтили Ветхий Завет и стояли тогда на распутье оценки русской поэзии. В одном из ранних писем (1915?) Шкловский наставлял "милого Зорю" (домашнее прозвище Бермана):"Нет на свете выше подвига, чем подвиг Моисея. О нем же, взяв Библию, чти... А пока пиши стихи и не завидуй стишкам Есенина". В письме примерно того же, военного, периода Шкловский откровенничает перед Берманом: "Россия уже проклята Богом за Израиль, но наше - уже не библейское - сердце не понимает его правосудия". Короче, друзья по духу и формалистическому методу в критике. Их доверительные эпистолы, надеемся, еще станут предметом раздумий о путях вхождения некоторых литераторов в русскую культуру.

Л.В. Берман относился к Есенину чванливо, как мэтр к слабенькому ученику, но, видя его огромную популярность, считал обязательным везде, где можно, напоминать, как он облагодетельствовал в "Голосе жизни" начинающего в поэзии рязанца. В письме от 18 марта (конец 50-х гг.) Берман в ответ на предложение Н.С. Войтинской организовать "есенинскую экспедицию" и по ее результатам выпустить сборник писал: "...моя заинтересованность в этом вопросе, по существу, сводится лишь к тому, чтобы в предисловии было упомянуто, что у меня с Сережей была в Петрограде дружба в 15-16 гг. и что я обратил внимание на явление, о котором идет речь. Вот пока и все". Погреться на старости лет в возрождавшихся лучах есенинской славы он был не прочь, однако признать свою серость он так и не смог. В том же письме он рассказывает корреспондентке о встрече в июне 1942 года с неким земляком поэта, стихи которого "были отличные, внутренне более зрелые" и затмевали произведения автора "Анны Снегиной". Патологический завистник, Берман в своих воспоминаниях постоянно талдычил о том же, приводя в качестве недосягаемого образца свое стихотворение "Доярка":

На раздолий огромном 
Ты пасешься с давних пор - 
От донских лугов поемных 
До суровых Холмогор. 
Солнце мира озаряло 
Благодатные края. 
Из сосцов твоих, бывало, 
Била теплая струя. 
Но пришла к тебе доярка... - и т.д. 

Некоторые современные литераторы пытаются представить Бермана искусником поэтической формы, новатором-теоретиком в разработке "концепции реализма" (см.: Энциклопедический словарь "Русские писатели". Т. 1. М., 1989), что, кроме недоумения, ничего не вызывает. Уже в четырнадцать лет Зоря определил для себя собственные законы лирики: "Стихотворения, передающие оттенки настроений, - это птицы с подрезанными крыльями, это облако, которое мгновенно сгоняется с души" (из письма от 14 июня 1908 г. к А.Б. Сахарову). Подростку говорить такую нелепость простительно, он еще не читал Аристотеля, Гегеля, Белинского, которые думали о природе поэзии совсем обратное. Но Берман (по образованию юрист) в своих представлениях о художественном слове (да и жизни) так и остался навсегда умником-утилитаристом. Сердечно симпатизировавшая ему поэтесса Елизавета Полонская верно назвала его "пустяшным поэтом", увидев в его натуре "замедленные реакции" (из ее письма от 7 октября 1950 г.).

Однако оставим лирику и вернемся к суровой прозе.

Лазарь Вульфович Берман всю свою сознательную жизнь пил "из сосцов" ЧК-ГПУ-НКВД. Стишки для него были лишь усладой амбиций и внешним антуражем его тайной черной работы, в которой он (как и В.И. Эрлих) находил свое истинное вдохновение. Наконец-то стало возможным представить его настоящий облик.

Справка из тайников Федеральной службы безопасности: "По материалам архивного уголовного дела за 1918 год проходит в качестве арестованного Берман Лазарь Васильевич. Освобожден из-под стражи по Постановлению Председателя ВЧК 29 ноября 1918 года за отсутствием достаточных оснований для предъявления обвинения в шпионаже".

Подумать только: сам всемогущий Дзержинский вмешивается в судьбу недавнего выпускника юридического факультета Петроградского университета! Не ошибемся, если скажем, - питавший слабость к прекрасному, председатель ВЧК освободил Бермана не за его "гигантские образа" и невинность по части российских военных и прочих секретов, а по склонности последнего заглядывать в замочные скважины. Не с той-то поры Зоря превратился в профессионального стукача?..

Вряд ли ошибемся, если предположим, что в 1921 году его "внедрили" секретарем Союза поэтов и он подслушивал и подглядывал за Блоком, Гумилевым и другими, выполняя роль провокатора.

Есениноведу Эдуарду Хлысталову удалось приоткрыть одну из темных завес в биографии Бермана. Приведем соответствующий абзац из его исследования: "Собирая материалы о "деле Таганцева, Гумилева и др.", я обратил внимание, что в эмиграции русские поэты считали гибель Гумилева делом провокатора и даже называли имена подозреваемых в этой провокации. И. Одоевцева вспоминала, что после ареста Гумилева к ней прибежал молодой поэт, состоявший в антисоветской организации, и просил совета, как ему себя вести дальше: то ли скрываться, то ли сдаваться. Этот человек, по словам Одоевцевой, поддерживал связь Гумилева со всей организацией. Фамилию его за давностью лет она не помнила, но профессионально запомнила строчки его стихов. Эти строчки принадлежали Лазарю Берману". Надо же: главный экзекутор Яков Агранов, справедливо изумляется Э. Хлысталов, "расширил" круг антисоветчиков, соратников профессора Таганцева, до 200 человек (!), а с Бермана даже ни один волосок не упал.

Прошло четыре года со дня расстрела Николая Гумилева; успокоившийся провокатор продолжал свою "культурную политику" - на сей раз его "объектом" стал Есенин, правда, роль Лазаря Вульфовича была теперь второстепенная и сводилась главным образом к созданию (вместе с другими "очевидцами") легенды о проживании "конфидента" (так он однажды назвал поэта) в "Англетере". К тому времени сексот ГПУ проживал в квартире №18 по Саперному переулку, дом 14 - да как и с кем проживал! Об этом скажем подробнее.

В 1925 году Зоря, тогда официально сотрудник издательства "Прибой" и заведующий литературной частью "Красного галстука", занимал четыре комнаты общей площадью 76 квадратных метров (!); имел двадцатишестилетнюю прислугу Агафью Ивановну Михайлову (потому бесприютному времени - советский князь!). Правда, в той же квартире снимал комнатку студент Коммунистического университета им. Зиновьева двадцатитрехлетний Иван Игнатьевич Халтурин (псевдоним? Уж очень революционная фамилия), но, возможно, он не столько стеснял хозяина, сколько помогал ему... Неподалеку, в квартире №9, расположился сотрудник желтой "Красной газеты" Петр Ильич Коган-Сторицын (в апреле 1926 г., по данным домовой книги, ему было 49 лет), а поближе к Берману, в квартире №12, жил-поживал уполномоченный экономического отдела ГПУ Гавриил Михелев Губельбанк. Очень удобно: и связь с провокационной "Красной газетой" имеется, и ситуация вокруг всегда известна (экономический отдел ГПУ, начальник Рапопорт, ведал гостиницами, в том числе и "Англетером").

Многие соседи "нашего" литератора - "военнослужащие". Но самая интересная соседка жила вместе с Губельбанком в квартире №12. В домовой книге, составленной 15 апреля 1926 года для отчета фининспектору, она именована: "Каплан Фаня Ефимовна, 24 г., на иждивении мужа..." - есть и ее автограф. Супруг носительницы этой исторической фамилии - Иосиф Адамович Каплан, тридцати трех лет, крупный работник республиканского "Заготхоза" (служебный адрес: пр. Нахимсона, 14). Даже если эта Ф. Е. Каплан не "воскресшая" покусительница на жизнь В. И. Ленина (год рождения знаменитой эсерки обычно указывается 1890) - все равно чрезвычайно занимательно.

В целом домашняя компания Бермана лишний разубеждает - перед нами ворон высокого полета. Кроме возможности через Губельбанка легко узнавать оперативную информацию об обстановке в "Англетере", стихотворец-сексот мог ее черпать из уст приятеля, также выпускника юридического факультета ЛГУ, делопроизводителя Треста коммунальных домов Бориса Иосифовича Пергамента (в современных справочниках его имя-псевдоним помечается - "М", но сие, так сказать, дело житейское и привычное). В прошлом Б.И. Пергамент секретарствовал в одном из уездов Смоленской губернии, в 1917 году был начальником канцелярии Красного Креста Царскосельского района; в июле 1922 года объявился в Петрограде, а до того три года служил в Красной Армии на административно-хозяйственных должностях (если верить его письменному заявлению). Пописывал стишки, в 1912 году выступил соавтором Бермана в Петербургском поэтическом сборнике "Пепел". Через руки Пергамента проходила вся гостиничная переписка, можно думать, и секретная, и он "по-дружески", видимо, сообщал необходимые сведения Берману. Пергамент был дошлым канцеляристом, его неоднократно приглашали в губисполком для наведения порядка в запутанных бумажных делах. В его осведомленности о текущей ситуации в "Англетере" можно не сомневаться.

В завершение нашего эскизного портрета Бермана ("увальня", как сам он любил о себе говорить) набросаем еще несколько штрихов: мягкий, вкрадчивый, на людях манерно-деликатный, семейный заботник (двое детей), любитель собак, обожал советскую власть, боготворил Ленина, годовщины смерти которого в семье отмечались, как незабываемые памятные даты почившего ближайшего родственника. Ну прямо копия Вольфа Эрлиха, но выделка (в отличие от симбирского провинциала) побогаче - столичная - и, если вообще уместны сравнения в таких категориях, - подряннее.

Подробности о Бермане помогают опровергнуть его показание о якобы виденном им 27 декабря 1925 года пьяном Есенине в 5-м номере "Англетера". Слух этот передавался из уст в уста, многие современники и даже друзья поэта ему верили, в наши дни сие свидетельство так и остается веским аргументом защитников версии самоубийства.

Свои воспоминания ("По следам Есенина") о "визите" в гостиницу Берман так и не напечатал (отпала необходимость), но нам удалось их разыскать.

Восемь страничек машинописного текста (не датированы) с авторской правкой. Пустейшие по содержанию и жалкие по форме, но с потугой на обзор поэзии 20-х годов и с кокетливым самолюбованием собственным лирическим даром (его "Доярку" мы цитировали). Приведем из бермановских лже-воспоминаний одну страницу.

"В декабре 25-го года я узнал, что Есенин в Ленинграде. <...> Захотелось мне встретиться с ним.

От редакции "Ленинских искр", в которой я работал, было недалеко до "Англетера", где, как я узнал, он остановился.

Приближаясь к дверям его номера, я услышал из комнаты приглушенный говор и какое-то движение. Не приходилось особенно удивляться - о чем я не подумал, - что я едва ли застану его одного. Постучав и не получив ответа, я отворил дверь и вошел в комнату. Мне вспоминается она, как несколько скошенный в плане параллелограмм, окно слева, справа - тахта. Вдоль окна тянется длинный стол, в беспорядке уставленный разными закусками, графинчиками и бутылками. В комнате множество народа, совершенно для меня чуждого. Большинство расхаживало по комнате, тут и там образуя отдельные группы и переговариваясь.

А на тахте, лицом кверху, лежал хозяин сборища Сережа Есенин в своем прежнем ангельском обличий. Только печатью усталости было отмечено его лицо. Погасшая папироса была зажата в зубах. Он спал.

В огорчении стоял я и глядел на него.

Какой-то человек средних лет с начинающейся полнотой, вроде какого-то распорядителя, подошел ко мне.

- Вы к Сергею Александровичу? - спросил он и, видя, что я собираюсь уходить, добавил: - Сергей Александрович скоро проснутся.

Не слушая уговоров, я вышел из комнаты.

На следующее утро, спешно наладив работу редакции, часу в десятом я снова направился к Есенину. "В это время я его, наверное, уже застану не спящим", - думал я, быстро сбегая по лестнице. Внизу, навстречу мне, из входных дверей появился мой знакомый, ленинградский поэт Илья Садофьев.

- Куда спешите, Лазарь Васильевич? - спросил он.

- К Есенину, - бросил я ему.

Садофьев всплеснул руками:

- Удавился!

Здесь навсегда обрываются видимые следы нашего поэта".

Процитированный фрагмент "воспоминаний" настолько лжив, что его даже комментировать неловко. Ограничимся лишь некоторыми замечаниями. Берман не говорит, от кого он узнал о приезде Есенина в Ленинград и его поселении в "Англетере", потому что сослаться было не на кого, да и из конспиративных соображений нецелесообразно. Провокатор "идет в гости" к поэту из редакции газеты, где он работал, - это 27 декабря, в воскресенье?!! Придуманный им для создания картины буйного похмелья в 5-м номере "длинный стол" - не от большого ума. В комнате, согласно инвентаризационной описи гостиницы (март 1926 г.), значатся: "№143. Стол письменный с 5-ю ящиками, под воск.-1. - 40 руб. (Стол этот, очень скромный по размерам, известен по фотографиям Моисея Наппельбаума, ныне хранится в Пушкинском Доме. - В. К. - №144. Овальный стол, преддиванный, орех[овый]), под воск.-1. - 8 руб. - №145. Ломберный стол дубового дерева.-1.-12 руб.". Других столов в номере не было.

Берман перестарался, "пригласив" в комнату "множество народа". Вольф Эрлих и другие называли "гостей"5-го номера выборочно, с понятной оглядкой. В описании лже-мемуариста Бермана его "конфидент" выглядит падшим пьяницей, заснувшим, как последний извозчик, с папиросой в зубах. Другого образа поэта он себе не представлял.

Укажем на деталь, которая выдает пособника сокрытия убийства со всей его головой (на фотографии в энциклопедическом словаре "Русские писатели" (1989. Т. 1) его физиономия пугающе-каменна): он-де узнал о трагедии в "Англетере" "часу в десятом". Сексот даже поленился сверить свои больные фантазии со сведениями других фальсификаторов и с информацией в газетах. Например, "Правда" (1925. 29 дек. №296) писала: "...в 11 часов утра жена проживающего в отеле ближайшего друга Есенина, литератора Георгия Устинова, отправилась о номер покойного..." Тоже, конечно, вранье, но согласованное...

С целью дополнительной характеристики Бермана заглянем в его неопубликованные пухлые воспоминания "По пяти направлениям" (1976-1979). Мемуары тусклые, серые и крайне амбициозные; эпоха 20-30-х годов увидена плоскостно-партийно, глазами технаря с псевдо-педагогическим уклоном.

В Гражданскую войну Берман служил, если верить ему, командиром 1-го автоотряда 1-й грузовой команды Западного фронта. Об отражении Юденича, схватках красных и белых ничего не сообщает. В мирное время увлекался "военными тайнами" (по Арк. Гайдару), прививал пионерам вкус ко всякого рода "секретам". Бредил большевистской нелегальной романтикой, воспевая конспирацию, побеги и т.п. В стихотворении, посвященном агентам-распространителям ленинской "Искры", писал:

Вот "Искра" к месту назначенья 
Пришла, не узнана никем. 
Там ждет со скрытым нетерпеньем 
Ее редакции агент. 

Полнейшая глухота к художественному слову - и в оценке есенинского творчества: "Его стихи того времени (раннего периода. - В. К.) были еще более описательны, чем те, которые мы читали или слушали позднее: сильней была описательность к первым половинкам строфы (так в рукописи. - В. К.), часто без натуги дописывалась вторая. <...> У нас с Сергеем установилась взаимная приязнь". Что ни слово - невежество, что ни следующее - ложь, желание во что бы то ни стало остаться в созвездии близких друзей поэта.

В 1931 году, во время чистки партийно-советских и чекистских кадров, Берману стало неуютно в Ленинграде, и он подался в Москву. Помогли старые связи; на него обратила внимание вдова Якова Михайловича Свердлова - Новгородцева Клавдия Тимофеевна, занимавшаяся редакционно-издательской деятельностью. На склоне лет благодарный Лазарь Васильевич вспоминал: "Клавдия Тимофеевна, что особенно дорого для советских людей, была женой и товарищем по работе того, кого Владимир Ильич Ленин в речи его памяти назвал "первым человеком в первой социалистической республике".

Бывал Берман и на квартире своей кумирши-благодетельницы, жившей, если верить ему, совсем аскетически: "Кровать, аккуратно заправленная солдатским одеялом с далеко не пухлой подушкой в головах, на ней "думка". Шкаф и два стула. Вот и вся обстановка". Возможно, в ту пору так оно и было, но не лишне напомнить, - после 1917 года на квартире Свердлова хранилось "золото партии", а Клавдия Тимофеевна его бдительно сторожила.

У Бермана и сегодня есть защитники и поклонники, - загляните, к примеру, в последний энциклопедический словарь "Русские писатели" (1989. Т. 1) - какой только восторженной пошлости о нем не прочтете. Меж тем, как мы уже отметили, он был типичный проходимец, пытавшийся на случайном знакомстве с Есениным делать себе имя.

Свои лже-воспоминания о посещении "Англетера" 27 декабря 1925 года Берман заканчивает описанием встречи на следующее утро с поэтом Ильей Садофьевым, якобы первым принесшим ему скорбное известие о Есенине в диковатой форме выражения - "Удавился!" (так в рукописи мемуариста). На Садофьева как вестника беды ссылаются и другие ленинградские литераторы, которым нельзя доверять. В этом отношении примечательна своей беспардонностью книга Льва Рубинштейна "На рассвете и на закате", в которой Садофьев, бывший будто бы гостем 5-го номера "Англетера", передает жалобу Есенина на дороговизну оплаты гостиницы. При тщательной проверке выяснилось, - воспоминатель беззастенчиво врет, выполняя чей-то заказ; он скрыл, что одно время жил в 130-м номере "Англетера" (проверено по контрольно-финансовому списку постояльцев отеля), в том самом, где позже "прописали" журналиста Устинова. Уже само проживание Льва Рубинштейна в своего рода конспиративной квартире ГПУ лишает его доверия. Но повторяющиеся упорные кивки современников на сведущего Садофьева, согласившегося, видимо, отдать свое имя "напрокат", заставляют пристальнее приглядеться и к нему. Интерес вовсе не праздный. Глава Ленинградского Союза поэтов Илья Иванович Садофьев (1889-1965) играл не последнюю скрипку в церемониях прощания с покойным Есениным, возможно, получал соответствующие партийные и иные инструкции о порядке их проведения.

Сын тульских крестьян, он рано познал нужду, в тринадцать лет состоял мальчиком на побегушках в петербургской чайной, позже работал на уксусном заводе, жестяной фабрике и т.д. Обиженный судьбой люмпен нашел выход своего недовольства в сочинении стихотворных антицарских прокламаций в революционном жанре и стиле. Сам полуиронично характеризовал себя "эсдеком", "сицилистом". За участие в нелегальной деятельности РСДРП(б) в 1916 году получил шесть лет ссылки в Якутской губернии. Освободила его Февральская революция. Преданно служил большевикам во время Гражданской войны, истинную свою специализацию скрыл в анкетах, по косвенным данным - комиссарил, не исключено - с чекистским мандатом. Не случайно, вернувшись в Петроград, занял редакторское кресло в "Красной газете".

Неравнодушен к собственной славе, о чем постоянно заботился, приглашая критиков и рецензентов восславить свое замечательное творчество (типичное социально-барабанное словоплетение пролеткультовского образца). В чуть ли не ежедневных секретных обзорах (1925 г.) Ленинградского ГПУ для губкома партии мы наткнулись на пересказ статьи одной из белоэмигрантских газет, которая рисует Садофьева властно-жутковатым редактором, сующим в нос авторам "Красной газеты", бывшим колчаковцам и врангелевцам, маузер и принуждающим их к сотрудничеству. Действия местного "буревестника" вызывали ненависть и страх.

Не слишком ошибемся, если причислим Илью Ивановича к группе товарищей, не только чуждых Есенину, но и враждебных ему (между прочим, снисходительный Есенин, отрицавший пролеткультовскую рифмогонку, согласно "Дневнику" Оксенова, находил у Садофьева заслуживающие внимания стихотворения). Увы, так уж сложилось, на доброе внимание Есенина к собратьям по перу - те отвечали злом, большинство из них не могли пережить подлинно народной его известности.

Расширим еще круг лиц, скрывавших "тайну "Англетера". Одного из них назвала в беседе с нами (1995 г.) вдова коменданта гостиницы Антонина Львовна Назарова (1903-1995). Речь об уроженце Грузии, коммунальном работнике Ипполите Павловиче Цкирия (р. 1898).

Информация для размышления: И.П. Цкирия, уроженец Зугдидского уезда Кутаисской губернии (сам указывал - "менгрелец"), сын состоятельного землевладельца; окончил 8-ю гимназию, участник походов Красной Армии на Кавказе. В сохранившейся анкете о своей военной службе писал сумбурно, противоречиво, что лишь обостряет интерес к его потаенной биографии. В служебном формуляре Цкирия сказано: 1918-1923 годы - "кочегар", что никак не вяжется с другими документами, в которых он фигурирует как конторский работник и строитель.

Наконец выяснилось: сей "кочегар" (между прочим, знал турецкий язык) ведал домами, принадлежавшими ГПУ. По предписанию (30 октября 1925 г.) заведующего Управлением коммунальными домами Пагавы, - Цкирия, кроме прочих зданий, стал хозяином дома №3 по улице Комиссаровской (дворник А.М. Спицын) и дома №8/23 по проспекту Майорова (напомним адрес "Англетера": просп. Майорова, 10/24).

Если верить воспоминаниям (ныне покойной) вдовы В.М. Назарова (а ей можно верить), Цкирия вместе с ним, комендантом гостиницы, "снимал с петли" Есенина. Разумеется, это ложь, и нас больше интересует вопрос, почему Цкирия оказался в час кощунственной акции в "Англетере"? Случайность? Нет, - закономерность.

Во владении Цкирия, как мы уже знаем, находились здания, подведомственные ГПУ. Таким, очевидно, был и дом-призрак по проспекту Майорова 8/23. В ходе расследования обнаружилось: в "Англетере" подолгу жили агенты Активно-секретного отделения УГРО Михаил Тейтель и Филипп Залкин (Залкинд) - они же чекисты, имевшие свои домашние семейные квартиры. Это обстоятельство подсказывает назначение таинственного особняка. Проверка домовой книги (1925-1926) подтвердила наши подозрения: почему-то в списке жильцов огромного здания значатся только владелец булочной Н.А. Луговкин, его помощник А. И. Духов и дворник Н.С. Поветьев с женой.

Повременим с выводом. 30 октября 1925 года появилась на свет служебная записка №2/295 заведующего Управлением коммунальными домами с предписанием Цкирия принять дом-сосед "Англетера" от бывшего управляющего И.С. Царькова. Интересуемся биографией последнего, благо его рабочий формуляр сохранился.

Иван Сергеевич Царьков, уроженец Владимирской губернии, 1878 года рождения; образование - 3 класса; работал наборщиком, служил в царской и Красной Армии. Член РКП (б) до лета 1925 года. Управляющий домом №3 по улице Комиссаровской (владение ГПУ; рядом, напомним, штаб ленинградских чекистов). Таким образом, подлинный хозяин Царькова нашелся. Все сомнения окончательно отпали, когда у нас в руках оказался более ранний документ - отношение подотдела недвижимых имуществ Петроградского отдела коммунального хозяйства от 22 августа 1922 года "Командиру 1-го полка особого назначения" (выделено нами. - В.К.). В бумаге содержалась просьба освободить Царькова "от прохождения военного обучения", так как на него "возложено срочное задание по приемке складов...".

Итак, кому служил Царьков, - ясно. Он передал дом 8/23 по проспекту Майорова в руки Цкирия, связанного с теми же "темными силами". Появление последнего в "Англетере" в роковой для Есенина час можно объяснить однозначно: он выполнял свою прямую работу - транспортировал уже бездыханное тело поэта в гостиницу, где вскоре было инсценировано самоубийство.

Мы уже рассказывали, как неожиданно печально сложилась судьба коменданта "Англетера" В. М. Назарова после декабрьского, 1925 года, события (по подстроенному обвинению оказался в "Крестах", а потом на Соловках). Судьба И.П. Цкирия выглядит счастливой (если считать счастьем нераскрытое соучастие в покрывательстве убийства). С 1 января 1926 года он возглавил все коммунальные дома Центрального района Ленинграда (2-е хозяйство); письменный приказ санкционирован 3 февраля 1926 года. С тех пор карьера Ипполита Павловича, кажется, не давала осечек; он вскоре оставил семью и женился на сотруднице ГПУ; если не ошибаемся, мирно почил своей смертью.

Вывод из вышесказанного: таинственный 8-й дом, полагаем мы, служил следственной тюрьмой ГПУ, куда Есенин попал сразу же по приезде в Ленинград. Не забывайте, - он бежал из Москвы от грозившего ему судилища в связи с конфликтом в поезде Баку - Москва с врачом Левитом и дипкурьером Рога. Перед тем, во избежание издевательств, затравленный, скрывался от разыскивавших его юрких человечков в психиатрической клинике. На сей счет и документ сохранился (экспонировался на юбилейной Есенинской выставке в Москве в 1995-1996 годах):

		"УДОСТОВЕРЕНИЕ 

Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с.г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде.

Ассистент клиники Ганнушкин

Письмоводитель (подпись неразборчива)".

Дата на удостоверении отсутствует, но, думаем, очередной визит судебных исполнителей состоялся как раз накануне того дня, когда Есенин ушел (а не бежал, как принято думать) из больницы. Жизнь поэта оберегал с риском для себя трогательно его любивший земляк, профессор Ганнушкин.

В планы загнанного Есенина входило, по нашему мнению, не только бегство в Ленинград, но и дальше, за рубеж Страны Советов, о чем он недвусмысленно писал 27 ноября 1925 года другу П.И. Чагину: "...вероятно, махну за границу. Там и мертвые львы красивей, чем наши живые медицинские собаки".

Можно понять смятение и тревогу добровольного узника безотрадных покоев клиники. Из его души тогда вырвались одно за другим замечательные откровения: "Клен ты мой опавший, клен заледенелый...", "Ты меня не любишь, не жалеешь...", "Кто я? Что я? Только лишь мечтатель..." и др.

Подчеркнем, о грозившем поэту суде и уклонении от него в больнице обычно умалчивается, а именно это обстоятельство, на наш взгляд, послужило поводом для его ареста в Ленинграде.

Продолжаем исследовать хитро скованную вокруг Есенина цепь. Однажды, знакомясь с очередной "порцией" мемуаров людей, встречавшихся в Ленинграде с поэтом, мы обратили внимание на строки о том, что бывший чекист, некий И.И. Ханес, в конце 70-х годов рассказывал автору воспоминаний о своем посещении (вместе с сослуживцами по ГПУ) 28 декабря 1925 года 5-го номера "Англетера".

Едем в город Пушкин к мемуаристу и хозяину первого ленинградского общественного Музея Анны Ахматовой С.Д. Умникову (р. 1902). Да, подтвердил рассказ И.И. Ханеса Сергей Дмитриевич, бывший сосед старого чекиста (адрес последнего: Вокзальная, 21, кв. 28). При этом он добавил любопытную деталь: перед своей кончиной (примерно в 1982 г.) Ханес сказал Умникову: "Когда помру, не хороните меня, а выбросите куда-нибудь мое тело и не надо никаких речей". Хоронили его пристойно, но жена, Анна Яновна, действительно на прощальной церемонии речи активистов домоуправления запретила. Скоро скончалась и она (детей у них не было), и история эта погребена временем.

Архивисты Санкт-петербургского управления ФСБ - надо отдать им должное - быстро нашли "своего" человека в чекистских бумажных залежах. Перед нами сухая и строгая справка:

"Ханес Иосиф Иосифович, 1896 г. рождения, урожд. г. Вильно, еврей, до ареста работал начальником снабжения Треста Экспериментально-художественных мастерских; проживал по адресу: Ленинград, ул. Чехова, д. 7, кв. 12. Арестован органами НКВД 26 января 1938 года по обвинению в проведении контрреволюционной троцкистско-зиновьевской деятельности. <...> В материалах "дела" имеются сведения, что Ханес И.И. служил в органах ВЧК - ГПУ с 1921 г. по 1922 г.".

Из той же архивной справки видно: И.И. Ханеса в 1938-м все-таки оставили в покое, но в 1947-м его осудили по ст. 58-10 (антисоветская агитация) на семь лет лишения свободы; в 1956-м реабилитирован.

Был или не был Ханес в "Англетере" после официального объявления о самоубийстве Есенина, теперь вряд ли возможно доказать. Но то, что бригада ГПУ с декоративными целями выезжала в гостиницу, вполне возможно. Не забудьте: об участии ведомства Дзержинского в декабрьском преступлении говорит письменный намек "обиженного" участкового надзирателя Н.М. Горбова на начальника секретно-оперативной части ГПУ И.Л. Леонова. И это не единственное доказательство.

Архив ФСБ, давая справку о Ханесе, все-таки ошибся (еще бы: такой бумажный Монблан!). Он явно служил в ЧК-ГПУ не только в 1921-1922 годах, но и в 1925-м, что почти подтверждает наша спасительница и помощница - контрольно-финансовая домовая книга. Она свидетельствует, тогда Ханес жил в доме №60, квартира 43, по улице Некрасова, через каких-то пятнадцать домов от В.И. Эрлиха. Домоуправ указал место работы Иосифа Иосифовича: "Интернациональный клуб", - он-то и станет для новых исследователей ключиком для открытия секретного замка.

Мы же ограничимся следующими замечаниями: многие соседи по дому Ханеса - "военнослужащие" (один из них летчик Б.М. Кислицкий); мелькнул в приложенных справках о доходах "агент" (снабженец?) Карахан - уж не родственник ли Л.М. Карахана?

В заключение настоящего "чекистского" сюжета еще одна прелюбопытная новость, имеющая прямое отношение к "Англетеру". Но в начале небольшое отступление.

...Однажды в печати промелькнула информация о проходивших в Ленинграде Есенинских чтениях:

"В зал пришла неизвестная женщина, которая стала утверждать, что Есенин погиб не в своем номере, а где-то на чердаке или в подвале (запомним это. - В.К.), и только потом труп был принесен в пятый гостиничный номер. Она называла старуху, тогда проживавшую в деревне, работавшую в тот трагический день в "Интернационале" уборщицей. Однако эту незнакомку участники чтений слушать отказались и выставили из зала, как ненормальную..." Нас нисколько не удивило пренебрежение заботников поэта свидетельством "старухи". За последние годы столько пришлось наслышаться и наглядеться.

Например, новые документальные материалы о трагедии в "Англетере" отказались печатать даже такие популярные газеты, как "Сельская жизнь", "Труд", "Культура" и др. Глухой к этим материалам была и рязанская "Приокская газета". Видно, побаиваются.

Напрасно все-таки участники Есенинских чтений не выслушали случайную гостью. Сегодня с большой долей определенности можно сказать, какая именно бывшая уборщица "Англетера" доживала свои дни в деревне. Долгий и сложный анализ показал: это Варвара Владимировна Васильева, 1906 года рождения.

Из официальной справки архива ФСБ: "На 7 марта 1935 года установлена работающей бухгалтером в "Гомец" и проживающей совместно с матерью по пр. Октября, д. 32/34, кв. 45. С 3 мая 1928 года по адресу: Васильевский остров, 3-я линия, д. 40. Место жительства до 1928 года и род занятий до 1928 года установлен не был.

Постановлением Особого Совещания при НКВД СССР от 23 марта 1935 года, как член семьи бывшего помещика сослана с матерью в г. Воронеж. Постановлением Особого Совещания НКВД от 22 апреля 1935 г. ссылка была отменена".

Поможем архиву ФСБ: В.В. Васильева с 10 августа 1925 года по 1928-й работала уборщицей-горничной в "Англетере" (сохранилась специальная пометка красным карандашом в одном из списков жильцов гостиницы, что она в 1925-м обслуживала 5-й номер). В то, что она в 1935-м была сослана "как член семьи бывшего помещика", мы не верим - сей пункт, на наш взгляд, для наивных людей. "Загремела" она, конечно, в связи с недавним убийством С. М. Кирова и, возможно, своей нечаянной косвенной причастностью к этому "делу". Есть основания считать ее чекистской крестницей Вольфа Эрлиха, тем более одно время она была его ближайшей соседкой по дому на улице Некрасова: №29-№31, а в 1925-м перебралась в "Англетер" (№336). Милостивое отношение к ней энкавэдэшников, согласитесь, кое о чем говорит...

Да, Варвара Владимировна действительно могла своими глазами видеть, как пьяные негодяи тащили в гостиницу чье-то тело; может, непосредственной свидетельницей вандализма она и не была, но все равно, как уборщица-горничная, многое могла слышать от "есенинских" соседей (некоторых из них мы перечисляли). Жаль, очень жаль, что ленинградские печальники поэта в свое время прогнали нечаянную собеседницу, знавшую адрес В.В. Васильевой.

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Приложения: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
© 2000- NIV