Наши партнеры

Тайна гостиницы "Англетер"

Страницы: 1 2 3 4

Изучая впервые материалы на поэта тех лет, я обнаружил любопытную и одновременно грустную закономерность. <Пострадавшие> от Есенина люди приходили в ближайшее отделение милиции и требовали привлечь его к уголовной ответственности, называя статьи уголовного кодекса. И еще одна закономерность: во всех случаях задержания Есенин находился в состоянии опьянения. Как правило, инцидент начинался с пустяка. Затем появлялся милиционер, который почему-то из всех присутствующих хватал поэта. Тот, естественно, пытался вырваться. На помощь стражу порядка приходили оказавшиеся поблизости дворники, скручивали ему руки, связывали и силой тащили в отделение милиции. Все это делалось в крайне оскорбительной для Есенина форме. Потом в деле появлялись рапорты об угрозах со стороны поэта, об оскорблении им рабоче-крестьянской милиции, призывах к погромным действиям и тому подобное. Во всех случаях на стороне Есенина были свидетели, но их не только не привлекали к делу, но даже и не допрашивали.

Пять таких уголовных дел были направлены в Краснопресненский районный суд. Есенин по повесткам не являлся. 20 февраля судья Комиссаров постановил арестовать Есенина. Чекисты бросились ловить поэта, но он пропал.

Из воспоминаний современников мы знаем, что поэт весной 1924 года с травмой руки попал в Шереметьевскую больницу (теперь Институт имени Склифосовского). Отдельные авторы утверждали, что Есенин покушался на самоубийство, порезав себе вены. Известно было, что рана оказалась серьезной, после больницы он несколько месяцев носил на руке повязку.

Что же произошло с Есениным? Тогда для установления истины не требовалось больших усилий. Нужно было своевременно посмотреть историю болезни. Но никто этого не сделал.

Спустя десятки лет я решил найти архивные документы этой больницы. И сколько меня ни уговаривали работники архива Института имени Склифосовского отказаться от этой затеи (срок хранения документов 25 лет), я настоял. Через несколько дней поисков среди миллиона документов мы обнаружили книгу регистрации больных за 1924 год. На наше счастье сохранились записи госпитализации Есенина. Теперь мы знаем точную дату госпитализации поэта-13 февраля. По латыни записан и диагноз. По-русски он означает: рваная рана левого предплечья. Характер травмы напоминает ранение колющим предметом. Так удалось опровергнуть гнусную ложь, сочиненную <друзьями> поэта, о покушении Есенина на самоубийство еще в 1924 году.

С трепетом я поднялся по широкой парадной лестнице на второй этаж. Мне показали бывшую палату, где лечился великий поэт. Высокий сводчатый потолок. Где-то здесь стояла железная кровать, на которой под казенным одеялом лежал Есенин. Подокнами бурлил знаменитый Сухаревский рынок. Здесь его губы впервые зашептали слова: <Ты жива еще моя старушка...> - 3десь он написал стихотворение <Годы молодые с забубенной славою...> Можно представить, сколько тайных слез скрыл от посторонних глаз поэт. Его стихи переводят на многие языки мира, а у себя на родине он изгой. Его преследуют, избивают, стихи не печатают. И ложатся на бумагу горькие строки:

	Я не знаю, мой конец близок ли, далек ли? 
	Были синие глаза, а теперь поблекли... 

В далеком 24-м году по этой же лестнице поднялись хмурые люди в кожаных тужурках, чтобы арестовать поэта. Но лечащий врач отказался выдать им тяжелораненого Есенина, заявив, что тот в критическом состоянии и не может ходить. Чекисты взяли от врача обязательство сохранить в секрете сообщение об аресте поэта и информировать их о дне его выписки.

Однако врач выдал тайну Есенину и его подруге Галине Бенис-лавско>-, хотя сам рисковал жизнью. Друзья сделали все, чтобы спасти Есенина. Стараясь не подвести врача, они перевели поэта для дальнейшего лечения в Кремлевскую больницу, откуда его быстро выписали, и он перешел на нелегальное положение.

У Есенина не было даже комнаты в коммунальной квартире. Бесприютность тяготила его. Последнее время с ним жили две младшие сестры - приходилось искать приют и им. Его вещи, рукописи, документы находились у случайных лиц. Часто днем он не знал, где сегодня будет ночевать.

- Пойду к Каменеву, попрошу себе жилье. Что такое - хожу как бездомный!- жаловался он друзьям.

Отсутствие у поэта собственной комнаты объяснялось не только острым дефицитом жилья в Москве. Слетающиеся со всех сторон в столицу малоизвестные литераторы и деятели искусств Получали роскошные квартиры, меняли их по нескольку раз. За Есенина хлопотали влиятельные приятели, казалось, вот-вот ему выделят комнату, но каждый раз вопрос застопоривался.

Уже после гибели поэта его подруга Бениславская писала: <Плакать надо - ведь С. А. так и умер бездомным, а я и Аня Назарова знаем двух человек, которые, не будучи рабочими или ответственными работниками, в ту самую осень и в этом самом районе получили себе помещение (Марцелл Рабинович получил две комнаты, будучи одиноким). Очень чуткий ко всякой несправедливости, порывистый как в увлечении, так и в разочаровании, он и здесь быстро пришел к крайности. Раз обижают, обманывают значит, надо бороться и защищаться. ..

	Значит по этой версии 
	Подлость подчас не прок. 
	Ну, конечно, в собачьем стане 
	С философией жадных собак 
	Защищать себя лишь станет 
	Тот, кто на век дурак... 
	...Старая гнусавая шарманка, 
	Это мир идейных сил и слов, 
	Для глупцов - хорошая приманка, 
	Подлецам - порядочный улов. 

(ЦГАЛИ, ф. 190)

Изучив жизнь Есенина после возвращения из-за границы буквально по дням, я не перестаю удивляться его способностям писать стихи в самых неподходящих для этого местах. Внутренняя тюрьма Лубянка, приемный покой Московского уголовного розыска, камера предварительного заключения в ряде отделений милиции, две больницы, беспрерывные переезды с места на место. Он предпринимает попытку вырваться за границу, но чекисты остроумными комбинациями пресекают его замысел. К нему прилипает в Ленинграде молодой поэт Вольф Эрлих, как сейчас установлено - тайный агент ГПУ.

Биографы утверждают, что Есенин стремился в Среднюю Азию и на Кавказ, чтобы там по первоисточникам изучить древнюю восточную поэзию и философию. В какой-то степени с таким утверждением можно согласиться. Главная же причина поездок на Кавказ в 1924-1925 годах заключалась в том, что поэту приходилось скрываться от судебных преследований.

В начале сентября 1924 года Есенин неожиданно для всех, даже для близких, уезжает в Баку. Примерно 6 сентября поселяется в гостинице <Новая Европа>. Здесь он случайно встретился с известным международным террористом, членом коллегии ВЧК и ГПУ Яковом Блюмкиным, жившим там под фамилией Ильин. С ним Есенин был знаком еще в начале 20-х годов, и тот неоднократно похвалялся своими кровавыми делами в подвалах Лубянки. Блюмкин в провокационных целях застрелил немецкого посла Мирбаха, не скрываясь, широко жил в огромной квартире на Арбате. В Баку располагался его штаб по проведению секретных акций ГПУ в странах Ближнего Востока. Здесь Блюмкин поднял пистолет на Сергея Есенина. Это было наиболее реальное покушение на жизнь поэта. Его еле успокоили. Есенин знал, что Блюмкину сходят с рук любые преступления, поэтому, бросив вещи, он сбежал в Тифлис.

Поэт Н. Тихонов, случайно встретивший Есенина в Тифлисе, позже вспоминал, как они бегали по городу, чтобы освободиться от слежки. И когда казалось, что это им удалось, Есенин вновь узнавал человека, постоянно следившего за ним. Н. Тихонов не знал всех сложностей в жизни поэта и поэтому отнес все его подозрения к чудачеству.

Но Есенин никогда не был трусом. Через десять дней он возвращается в Баку. На этот раз он готов за себя постоять. Друзья из Тифлиса вооружили его пистолетом. Поединок с Блюмкиным почему-то не состоялся. (Только тщательное изучение деятельности Блюмкина позволит выяснить его роль в смерти поэта).

Анализ многочисленных документов показывает, что Есенин на Кавказ уехал не случайно. После его отъезда, 11 ноября, чекисты арестовали четырнадцать литераторов, художников и врачей, обвинив их в создании подпольной антиправительственной организации <Ордена русских фашистов>. Почти все они были друзьями Есенина. Вот их имена: талантливые художники братья Петр и Николай Чекрыгины, литераторы - Виктор Дворянский, Владимир Галанов, Григорий Никитин, Александр Кудрявцев, Алексей Александров-Потерехин, Михаил Кротков, Борис Глубоковский, Иван Колобов, врач Тимофей Сахно, поэт Алексей Ганин и профессор офтальмотолог Сергей Селиванович Головин. (Фамилия одного арестованного мне неизвестна, возможно, он агент ГПУ, согласившийся давать чекистам нужные показания против своих товарищей) .

Их обвиняли в том, что с августа 1924 года они соорганизовались и ставили своей целью путем террора и диверсий свергнуть советскую власть. Арестованные действительно были в дружественных отношениях, нередко собирались, в разговорах нередко возмущались действиями вождей большевиков, но никаких конкретных действий не совершили. Обыкновенная товарищеская компания творческих людей была представлена ГПУ как политическая организация.

Однажды в кафе <Домино> сидели Алексей Ганин, Есенин, Иван Приблудный и еще кто-то из общих знакомых. Ганин на салфетке стал писать в шутку членов будущего правительства, считая, что большевики долго не продержутся. Министром просвещения он записал Есенина. Есенин побледнел, потребовал зачеркнуть его фамилию, говоря, что такими шутками не время заниматься. Ганин тут же заменил фамилию Есенина на восемнадцатилетнего Ивана Приблудного. Видимо, кто-то из присутствующих за столом донес об этом случае в ГПУ.

Из воспоминаний современников известно, что свои стихи Ганин приспособился печатать сам. Он достал шрифт, набирал листы, сброшюровывал в книжку. Этот шрифт был использован как дополнительное доказательство преступной деятельности, а сам Ганин был назван руководителем организации. Нет ни малейшего сомнения, что <Орден русских фашистов> - плод болезненной фантазии чекистов и инспирирован по сценарию Дзержинского, Менжинского, Блюмкина, Лациса, Петерса, Агранова, Ягоды (Иегуды) и других руководителей ГПУ. Алексей Ганин, по характеру не способный организовать дружеской пирушки, обвинялся как руководитель партии.

В процессе расследования <дела> двое арестованных потеряли рассудок. Алексею Ганину даже провели судебно-психиатрическую экспертизу, признавшую его невменяемым, т. е. не отвечающим в уголовном порядке ни за какое преступление. И тем не менее А. Ганин, братья Чекрыгины, В. Дворянский и В. Галанов были расстреляны. Троим подсудимым - Б. Глубоковскому, А. Александрову-Потерехину и И. Колобову - чекисты определили по 10 лет лишения свободы на Соловках, 58-летний профессор С. Головин вскоре оказался на свободе. Кто спас его от чекистской пули, возможно, мы не узнаем никогда. Судьба остальных арестованных по этому делу неизвестна.

Не попали в этот <союз злодеев> И. Приблудный, Н. Клюев, П. Орешин, С. Клычков и другие крестьянские поэты только потому, что их, как и Есенина, не оказалось в Москве. Кто подсказал Есенину срочно уехать в Баку, пока остается тайной.

<Дело> Ганина и других чекисты вели неоправданно долго. Но и Есенин не возвращался с Кавказа. 1 марта 1925 года он неожиданно появился в столице. У него скопилось много издательских дел, однако <27 марта Сергей укатил в Баку>,- написала Г. Бениславская В. Эрлиху. Почему опять на Кавказ и так срочно.

Теперь многое становится понятным. 27 марта в ГПУ состоялось тайное слушание <дела> его друзей из <Ордена русских фашистов> и Есенин, видимо, каким-то образом об этом узнал и, опасаясь привлечения к этому <делу>, срочно уехал в Баку.

Г. Бениславская так описывала состояние поэта в последние годы жизни:

<...Он неоднократно говорил: поймите, в моем доме не я хозяин, в мой дом я должен стучаться, и мне не открывают. И сознание, что для этого он должен стучаться в окошко, чтобы его впустили в собственный дом, приводило его в бешенство и в отчаяние, вызывало в нем боль и злобу. В такие минуты он всегда начинал твердить одно: это им не простится, за это им отомстят. Пусть я буду жертвой, я должен быть жертвой за всех, за всех, кого не пускают. Не пускают, не хотят, ну так посмотрим. За меня все обозлятся. А мы все злые, вы не знаете, как мы злы, если нас обижают. Не трожь, а то плохо будет. Буду кричать, буду, везде буду. Посадят - пусть сажают - еще хуже будет. Мы всегда ждем и терпим долго...> (ЦГАЛИ, ф. 190. Эти воспоминания никогда не публиковались и исследователям не выдавались). Однако, несмотря на преследования, недоброжелательность критики и издателей, произведения С. А. Есенина замолчать было невозможно. Народ жадно ловил каждое слово поэта, его стихи переписывались в тетради, на них сочинялись песни. Все чаще и чаще газеты и журналы в целях саморекламы вынуждены публиковать его стихи. В Госиздате принимается решение издать собрание его произведений с одним из самых высоких гонораров. По договору Есенин получал в течение 20 месяцев по тысяче рублей ежемесячно, что позволяло ему не думать о том, чем он будет кормить своих сестер, чем помогать родителям. Казалось, материальные трудности позади...

6 сентября 1925 года Сергей Есенин вместе с Софьей Толстой возвращался в поезде из Баку в Москву. Они ехали в отдельном купе. В районе города Серпухова у него произошел конфликт с дипломатическим курьером Адольфом Рогой. Есенин хотел пройти в вагон-ресторан. Охранник ГПУ его не пускал. Из своего купе вышел Рога и сделал поэту замечание. Есенин вспылил, в грубой форме ответил. И возможно конфликт на этом и закончился, не ввяжись в него некий Ю. В. Левит, искавший всю дорогу предлог прочитать поэту нотацию о правилах поведения в вагоне для высшего комсостава. Есенин повернулся к Левиту и двумя словами оскорбил его национальность.

При выходе из поезда на Курском вокзале поэт и его спутница были задержаны. На поэта составили протокол. Работники транспортной милиции, видимо, не знали о наличии определения на арест Есенина и не спешили заводить новое дело. Тем более, что сам конфликт не содержал состава преступления. В крайнем случае разговор мог идти о мелком хулиганстве. Но по требованию Роги и Левита Наркомат иностранных дел обратился к прокурору. Дело сразу же приобрело серьезный оборот. Начались допросы, предстоял суд. Есенин стал пить ежедневно. Жизнь превратилась в кошмар. Он ночевал у знакомых, уезжал из Москвы, возвращался обратно. В гневе сбросил с балкона четвертого этажа и разбил вдребезги свой гипсовый бюст работы скульптора Коненкова. 16 сентября он зарегистрировал брак с Софьей Толстой.

<...В сентябре 1925 года,- вспоминала Анна Романовна Изряднова о Есенине,- пришел с большим белым свертком в 8 часов утра. Не здороваясь, обращается с вопросом: <У тебя есть печь?> Спрашиваю: <Печь, что ли, что хочешь?> - <Нет. Надо сжечь.> Стала уговаривать, его, чтобы не жег, жалеть будет после, потому что и раньше бывали случаи, придет порвет свои карточки, рукописи, потом ругает меня - зачем давала. В этот раз никакие уговоры не действовали, волнуется, говорит: <Неужели даже ты не сделаешь для меня то, что я хочу?> Повела его в кухню, затопила плиту, и-вот он в своем сером костюме, в шляпе, с кочергой в руках стоит около плиты и тщательно охраняет, как бы не осталось несожженного. Когда все сжег, успокоился, стал пить чай и мирно разговаривать.

На мой вопрос - почему рано пришел - говорит, что встал давно, уж много работал...>

- Напиши обо мне некролог!- попросил он однажды своего приятеля поэта Ивана Грузинова.

- Зачем?

- Я скроюсь. Преданные люди купят гроб, устроят мне похороны... В газетах и журналах появятся статьи...

Все понимали, что заключение Есенина в концлагерь не лучшее средство. Чего только не придумывали друзья и близкие поэта, чтобы оттянуть судебное заседание. В ход следствия вмешивался нарком просвещения А.В. Луначарский, подчеркивая, что антисоветские круги и эмиграция суд над Есениным используют в своих политических целях. Но судья Липкий был неумолим. Можно не сомневаться, что за ним стояли более могущественные силы.

Решили использовать последнее средство - положить Есенина в психиатрическую больницу, мол, "психов не судят". Софья Толстая договорилась с профессором П. Б. Ганнушкиным о госпитализации поэта в платную клинику Московского университета. Профессор обещал предоставить ему отдельную палату, где Есенин мог заниматься литературной работой. Оставалось только уговорить поэта. Он категорически возражал. Пребывание в сумасшедшем доме было выше его сил.

В это время Есенин еще рассчитывал на поддержку высоких покровителей. Но работники дорожно-транспортного отдела ГПУ направляли грозные повестки с требованием явиться на допрос, ежедневно квартиру Толстой посещал участковый надзиратель (ГЛМ, ф. 4, оп. 1).

Поздно вечером 26 ноября в квартире доктора П. М. Зиновьева раздался телефонный звонок. В трубке он узнал голос жены поэта Софьи Андреевны:

- Петр Михайлович, покорнейше прошу помочь... Сергей Александрович согласился на госпитализацию... Умоляю все оформить сегодня, завтра он может передумать...

Врач П. М. Зиновьев срочно выехал в клинику. Через час за Есениным защелкнулись замки массивных дверей психиатрической клиники.

В стороне от грохочущих магистралей, недалеко от Пироговс-кой улицы, до наших дней чудом сохранился тенистый парк, когда-то огороженный трехметровой глухой кирпичной стеной. Город наступает на-парк, часть его уже вырублена и отдана под огромное здание глазного института. С одной стороны к парку примыкает Музей-усадьба Л.Н. Толстого, с другой - широкое двухэтажное здание, построенное в конце 19-го века на средства благотворителей в стиле классической русской архитектуры. В этом прекрасном здании, где все продумано от вешалки до великолепного актового зала, и разместилась психиатрическая клиника.

Выйти больному из нее без разрешения медицинского персонала нельзя. Есенину нужно было пройти две двери, постоянно закрытые на замок, и проходную, которые круглосуточно наблюдались санитарами. Согласно договору, поэт должен находиться в клинике два месяца.

На следующий день он пишет письмо Петру Ивановичу Чагину (Болдовкину):

<Дорогой Петр! Пишу тебе из больницы. Опять лег. Зачем - не знаю, но, вероятно, и никто не знает.

Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфебель на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше всего безо всяких лекарств... Все это нужно мне, может быть, только для того, чтобы избавиться кой от каких скандалов. Избавлюсь, улажу, пошлю всех к КЕМ и, вероятно, махну за границу... У Кары лечиться - себя злить и еще пуще надрывать. Вот почему мы, вероятно, с тобой в декабре увидимся снова где-нибудь за пирушкой...>

П. И. Чагин в это время жил в Баку. Являлся секретарем ЦК компартии Азербайджана и главным редактором газеты <Бакинский рабочий>. Упоминание в письме Есениным о встрече с ним в декабре свидетельствует о том, что поэт больше месяца находиться в клинике не рассчитывал, намеревался уехать на Кавказ, где не раз скрывался от судебного преследования. Не скрывал Есенин и своего намерения' уехать за границу.

Сотрудники ГПУ и милиции сбились с ног, разыскивая поэта. О его госпитализации в клинику знали всего несколько человек, но осведомители нашлись. 28 ноября чекисты примчались к директору клиники профессору П. Б. Ганнушкину и потребовали выдачи Есенина. П. Б. Ганнушкин не выдал на расправу своего земляка. Вместо поэта чекисты получили справку следующего содержания:

<Больной С. А. Есенин находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с/г по настоящее время, по состоянию своего здоровья не может быть допрошен в суде> (ГЛМ, 397/8).

Почувствовав себя в безопасности, поэт начал активно работать. Строгий режим, забота врачей, регулярное питание благоприятно сказались на его здоровье. Посещавшие Есенина в клинике друзья и знакомые отмечали отличный внешний вид поэта, остроумие и высокий душевный настрой.

С первого дня Есенина полюбили все сотрудники клиники. Известный по газетам пьяница, антисемит, хулиган и коварный соблазнитель женских сердец на самом деле оказался совсем другим: скромным, по-детски застенчивым, доброжелательным и постоянно улыбчивым. Никакого высокомерия, самолюбования на самом деле не было.

Ныне здравствующая дочь доктора Зиновьева, жена поэта Ивана Приблудного - Милонова Наталья Петровна, рассказывала мне о том периоде. У них в семье не было принято интересоваться работой отца. Но Есенин хорошо ее знал и часто через отца передавал ей приветы, поэтому она спрашивала о его состоянии здоровья. П. М. Зиновьев ей говорил, что поэт ничем не болен, просто отдыхает и ничем его в клинике не лечат.

В клинике Есенин написал пятнадцать стихотворений. Особое место среди них занимает <Клен ты мой опавший...> Какие проникновенные слова, сколько в них неподдельной грусти...

	Клен ты мой опавший, клен заледенелый, 
	Что стоишь нагнувшись под метелью белой? 
	Или что увидел? Или что услышал? 
	Словно за деревню погулять ты вышел... 

В автографе стихотворения поэт поставил дату его сочинения - 28 ноября. Именно в этот день приходили в клинику чекисты... Возможно, Есенин в этот день только записал стихотворение, а сочинил его раньше? У него была такая практика. В этом стихотворении ни, строчки о городском пейзаже, все о зимней деревне...

Но это только кажется. Сергей Александрович последние несколько лет не был в деревне зимой, и потом слово <словно> не утверждает деревенского пейзажа. С. Толстая вспоминала, что поэт намеревался написать цикл стихотворений о русской зиме. <Клен> - одно из них. Если это стихотворение написано в клинике, то должен быть клен, вдохновивший его на эти великолепнейшие строки.

Решаю проверить свою догадку. Направляю запрос в Гидрометцентр СССР с просьбой сообщить погоду в центре Москвы 26-28 ноября 1925 года. Вот ответ:

<Сообщаю сведения о погоде в г. Москве по данным метеостанции ТСХА (обсерватория Михельсона): высота снежного покрова неизвестна, но снег лежал. 28 ноября снега выпало 9.4 миллиметра, ветер юго-западный, 8 метров в секунду, температура один градус мороза, дула низовая метель>.

Я уже не сомневался, что у клиники должен быть клен, который 28 ноября <утонул в сугробе, приморозил ногу>. Нашел клинику. Перед парадным входом шеренгой выстроились стройные красавцы клены. Им лет по тридцать - сорок. Нет, этих тогда еще не было на свете. Столетнего клена не вижу.

Захожу в клинику. Мне, юристу-криминалисту, было сделано исключение. В белом халате врача разрешили осмотреть мужское отделение. С трепетом поднялся на второй этаж. Вот здесь должна быть небольшая комната, в которой лежал Есенин. Из широченного окна в коридоре я увидел столетний клен.

Сомнений не было. Это он, скромно отступивший с тропы в больничном парке. Он ровестник Есенина.

В ту зябкую и нелегкую пору упал на него взгляд поэта. Набросив на плечи меховое пальто, униженный и оскорбленный национальный поэт России печально смотрел на облетевшие деревья. На улице холодно, ветрено, за двойными рамами гудит метель. Несколько золотых листьев крепко держатся за родные ветки. Ледяной ветер пытается их .сорвать. У Есенина перехватывает дыхание, он не может сдержать слез... Губы зашептали слова.

Однако постоянное пребывание под надзором и замком стало тяготить поэта. Особенно он переживал, что его палата располагалась рядом со входом в отделение и все посетители разглядывали известного <психбольного>. Судья Липкин постоянно интересовался о сроках выписки его из клиники. Не оставляла его в покое и бывшая жена 3. Н. Райх, требуя от него денег на содержание дочери Татьяны, грозя в противном случае новым судом и арестом гонорара в Госиздате:

4 декабря покончила самоубийством девушка. Есенин стал опасаться за свою жизнь. 7 декабря через родных он дает телеграмму в Ленинград Вольфу Эрлиху, чтобы тот подыскал ему две-три комнаты, обещая приехать туда для постоянного жительства в двадцатых числах декабря. Через сестру Екатерину он направил записку редактору собрания сочинений И. Евдокимову:

<Милый Евдокимыч! Привет тебе и тысячу пожеланий за все твои благодеяния ко мне. Дорогой мой! Так как жизнь моя немного перестроилась, то я прошу тебя, пожалуйста, больше никому денег моих не выдавать, ни Илье, ни Соне, кроме моей сестры Екатерины. Было бы очень хорошо, если б ты устроил эту тысячу между 7-10 дек., как говорил...>

Из этих документов мы можем утверждать, что Есенин решил покинуть клинику, не дожидаясь окончания срока обусловленного лечения. Почему он изменил свое намерение поехать на гостеприимный для него Кавказ и решил обосноваться в Ленинграде, где его никто не ждал? И потом, Ленинград слишком рядом от Москвы, чтобы там скрываться от судебного преследования... Скорее всего поэт изменил свои планы с чьей-то подсказки. С чьей?

Страницы: 1 2 3 4
© 2000- NIV